Ольга Яковлева


Народная артистка РФ,
Лауреат Государственной премии РФ

Сережу я увидела, когда он, по-моему, только пришел в театр Табакова из Школы-студии МХАТа, едва-едва. О нем уже тогда говорили. В табаковском театре его приняли как младшего брата, и он очень скоро заявил о себе. Когда мы начали с ним работать у Адольфа Шапиро в спектакле «Последние» М. Горького, то они с Марьяной Шулъц были такие смелые, так лихо бросились в работу! Я даже испугалась: мне казалось, если они такие бесстрашные, то это не всегда хорошо. Без внутреннего испуга, без бесконечных вопросов — разве можно сделать серьезную работу? Как будто бы они больше знают, чем режиссер! Торопыги такие — значит, что-то тут не то. Вообще я заметила: такая небоязнь — только у молодых табаковцев. Только они так смело бросаются в воду. Мне пришлось тогда что-то и в себе ломать, чтобы быть на уровне молодежи в этом спектакле, на уровне их проб и смелых поисков. А покойная Тоня Дмитриева поначалу даже думала, стоит ли ей в этом вообще участвовать?.

Но у Сережи было потом поступательное движение, рост в роли Петра. По мере приближения к премьере он становился более сосредоточенным, вдумчивым, грустным. У него делались грустные, усталые глаза, в пьесе про Петра ведь так и говорится — «у него грустные глаза». Сергей набирал объем в роли, его психологическое движение постоянно развивалось. Потом, когда у него появились другие, серьезные работы, он стал еще больше меняться, больше уставать. Потом участие в «Куклах», пришел успех, съемки в кино. Он так быстро взял старт, что я стала думать: не стоит ли ему притормозить немного? Но даже в этой эйфории Сережа всегда благожелателен вне сцены, он очень надежный и чуткий партнер, всегда в хорошем настроении, очень открытый, как ребенок. У него есть все качества, которые нужны для работы в коллективе, особенно таком, как театральный. В «Последних» я — его мама, и наши отношения сложились как материнско-сыновние. Сережа человек необыкновенно обаятельный, творческий, очень внутренне закрытый для сплетен, мук, раздрызгов, защищенный от всего этого, от выбросов всякой дряни, что есть в каждом человеке.

И еще — он мужчина, мне кажется, что женщине можно на него положиться. Он очень хорошо относится к противоположному полу. Он, мне кажется, и в жизни надежный партнер и союзник.

Хотелось бы пожелать ему успеха не только на первом рывке, но успеха длиной во всю творческую жизнь. В нем чувствуется школа, заразительность, обаяние, темперамент, воля в нем есть все. И эта его небоязнь никакой работы теперь уже не пугает меня. Сначала он вел себя так смело инстинктивно, а теперь у него есть еще и опыт.

Сергей открыт в этой жизни для всего. Мне показалось, что он самокритичен и он открыт для диалога.

Жаль, что ему предлагают все больше типажные роли, используют его данные, это не всегда тот масштаб, которого он достоин.

И еще, знаете, в нем живет такой мальчишка хулиганистый, озорной! Помню, когда мы были в Риме, он взял ночью напрокат какой-то крутой мотоцикл, и они с другом носились по городу, как по своему родному, и предлагали всем нам прокатиться. Мы в молодости такими не были…

Народная артистка РФ, Лауреат Государственной премии РФ

Сережу я увидела, когда он, по-моему, только пришел в театр Табакова из Школы-студии МХАТа, едва-едва. О нем уже тогда говорили. В табаковском театре его приняли как младшего брата, и он очень скоро заявил о себе. Когда мы начали с ним работать у Адольфа Шапиро в спектакле «Последние» М. Горького, то они с Маръяной Шулъц были такие смелые, так лихо бросились в работу! Я даже испугалась: мне казалось, если они такие бесстрашные, то это не всегда хорошо. Без внутреннего испуга, без бесконечных вопросов — разве можно сделать серьезную работу? Как будто бы они больше знают, чем режиссер! Торопыги такие — значит, что-то тут не то. Вообще я заметила: такая небоязнь — только у молодых табаковцев. Только они так смело бросаются в воду. Мне пришлось тогда что-то и в себе ломать, чтобы быть на уровне молодежи в этом спектакле, на уровне их проб и смелых поисков. А покойная Тоня Дмитриева поначалу даже думала, стоит ли ей в этом вообще участвовать?.

Но у Сережи было потом поступательное движение, рост в роли Петра. По мере приближения к премьере он становился более сосредоточенным, вдумчивым, грустным. У него делались грустные, усталые глаза, в пьесе про Петра ведь так и говорится — «у него грустные глаза». Сергей набирал объем в роли, его психологическое движение постоянно развивалось. Потом, когда у него появились другие, серьезные работы, он стал еще больше меняться, больше уставать. Потом участие в «Куклах», пришел успех, съемки в кино. Он так быстро взял старт, что я стала думать: не стоит ли ему притормозить немного? Но даже в этой эйфории Сережа всегда благожелателен вне сцены, он очень надежный и чуткий партнер, всегда в хорошем настроении, очень открытый, как ребенок. У него есть все качества, которые нужны для работы в коллективе, особенно таком, как театральный. В «Последних» я — его мама, и наши отношения сложились как материнско-сыновние. Сережа человек необыкновенно обаятельный, творческий, очень внутренне закрытый для сплетен, мук, раздрызгов, защищенный от всего этого, от выбросов всякой дряни, что есть в каждом человеке.

И еще — он мужчина, мне кажется, что женщине можно на него положиться. Он очень хорошо относится к противоположному полу. Он, мне кажется, и в жизни надежный партнер и союзник.

Хотелось бы пожелать ему успеха не только на первом рывке, но успеха длиной во всю творческую жизнь. В нем чувствуется школа, заразительность, обаяние, темперамент, воля в нем есть все. И эта его небоязнь никакой работы теперь уже не пугает меня. Сначала он вел себя так смело инстинктивно, а теперь у него есть еще и опыт.

Сергей открыт в этой жизни для всего. Мне показалось, что он самокритичен и он открыт для диалога.

Жаль, что ему предлагают все больше типажные роли, используют его данные, это не всегда тот масштаб, которого он достоин.

И еще, знаете, в нем живет такой мальчишка хулиганистый, озорной! Помню, когда мы были в Риме, он взял ночью напрокат какой-то крутой мотоцикл, и они с другом носились по городу, как по своему родному, и предлагали всем нам прокатиться. Мы в молодости такими не были…