Марина Мурзина



В Сергее Безрукове редкое сочетание таланта, успеха и человеческой нормальности. Самый молодой лауреат Государственной премии РФ и других наград. Например — «Будущий кумир». Хотя почему же «будущий»? Он уже сегодня кумир настоящий. Казалось бы, должен начать потихоньку «бронзоветь». Или спиваться в связи с головокружением от успехов, «как и положено истинно российскому Моцарту, не нуждающемуся в Сальери» (цитирую В. Шендеровича, его друга). Так нет же! Он в отличной форме (премьеры, кинокартины одна за другой), невероятно трудолюбив, неизменно благорасположен к людям и при ближайшем знакомстве совершенно не похож на скороспело заматеревшего, заласканного любимца публики. И на «юного гения» с непременно «съехавшей» крышей тоже. Весел, здоров, улыбчив, хорошо воспитан…

…Я вообще удивляюсь, как его энергии и доброжелательности на все и на всех хватает. «Упорная, бьющая через край жизненная сила» — очень точно о нем сказано. Не человек — перпетуум-мобиле. Нон-стоп. И эта его мобильность, переменчивость, внутренняя подвижность диктует мне особый жанр этих заметок о нем. Невозможно писать фундаментально-тяжеловесное «исследование» (таковы, надеюсь, впереди). Возможен такой вот монолог-эссе в стиле нон-стоп. Сергей — не монумент и не манекен. Он — калейдоскоп.

У него светлая аура. Благополучный вид. Как сказал Виктор Шендерович на праздновании двадцатипятилетия Безрукова в Доме актера (а Сергей единственный удостоился в нем столь раннего юбилея): пусть был бы он гениален, но при этом карлик с лицом Надежды Константиновны Крупской, а он еще и хорош собой, просто герой-любовник. Но герою-любовнику положено быть глупцом или бездарью, а он еще и умен, и книжки читает. Словом, сплошные парадоксы.

Об этой его парадоксальности я подумала, когда узнала, что на вступительных экзаменах Сергей читал Варлама Шаламова, из «Колымских рассказов». И когда увидела его в роли Есенина, где он (вопреки мнению некоторых, что его жанр — — комедия и лирика) оказался особенно убедителен в драматических сценах, без гармошки и частушек. Где он играет поэта простым, мудрым, тихим, безмерно усталым русским мужиком. И — философствующим, загнанным в тупик, обреченным, безмерно талантливым поэтом. И еще — изумилась, когда на моих глазах в роли Круля в нем, сквозь нежную и безмерно обаятельную наружность проступил монстр-разрушитель.

Безрукову, несмотря на все чаще высказываемые опасения, надеюсь, не грозит остаться навек «мальчиком резвым, кудрявым, влюбленным». Он в свои юные лета и при отсутствии, к счастью (или к сожалению для человека и актера), жизненного опыта беды, страданий (насколько мне, по крайней мере, известно) умеет играть в своих персонажах не только талант, широту души и тот разгул, о котором говорил, но и жизнь «на грани», надрыв, безумие, как в «Психе». Душевную гибель человека, как в «Круле». Или близость ее — как в «Последних». А значит — — ему дано погружаться в бездны, даже приближение к которым опасно, хоть и притягательно — могут и затянуть…

…Я верю, что в актерстве есть вещи мистические, даже, скажем так, опасно мистические. Например, иные из суеверия опасаются изображать безумие и смерть. Самоубийство. Безруков как раз это и играет. Его герои — Александр («Псих»), Есенин (хоть актер и уверен, что поэта убили). А в инсценировке рассказа Достоевского «Бобок» Безруков и вовсе находится… в гробу. Не всем актерам дано так опасно рисковать, пропускать через себя высокое напряжение, эмоциональный ток, энергетику. Ему, похоже, дано. Не все умеют при этом «выставлять» внутреннюю защиту, пользуясь нехитрыми, в сущности, «бронежилетами» приемами чистого ремесла. Он, похоже, умеет, но не всегда. И потому мне иногда вдруг становится за него, такого душевно ясного, без «безуминки», боязно. Как у Есенина? «Если тронуть страсти в человеке, то, конечно, правды не найдешь…» Страстей в нем, думаю, хватает. Страсти — это бездна. А он (см. выше) хочет играть Рогожина, Митю Карамазова, Гамлета. То есть предпочитает именно этот путь — эти бездны в себе открывать и эти страсти бередить…

…Готовясь к этой статье, провела из любопытства небольшой опрос среди своих коллег, критиков и журналистов (в основном дам): «Что для вас актер Безруков?» Ответ был на удивление одинаков: обаяние. Правда, одни его называли «старательным» (то есть деланным, своеобразной, привычной публике маской, прилипшей к лицу), другие «коварным», третьи фирменным, безруковским («фирменная, несколько застывшая улыбка»). А в общем — «уникальным и бронебойным». Т. К. Шах-Азизова подытожила, как отрезала: «К его обаянию мы уже привыкли». А вот это для актера опасно. Потому что рождает штампы. Хотя, казалось бы, без обаяния актера и быть не может, тем более без обаяния положительного, такого, как у Безрукова. И еще — без тайны, завораживающей, рождающей чувство гипноза. Но для этого Безруков слишком открыт. Или это лишь кажется?

В студенческие годы он играл Гамлета, Хлестакова, Самозванца, Пушкина, князя Мышкина… И «опереточного» Голохвастова («За двумя зайцами») с наклеенными ресницами и с гитарой. О нем рано заговорили. Тогда, в шестнадцать лет, он, по его публичному признанию, очень любил целоваться в отрывках. И сегодня, после спектаклей, — весь в помаде поклонниц: «Ну как им отказать?» Он брался за все, как будто бы с самого начала стремясь разрушить то амплуа, которое (как впоследствии и оказалось) ему, возможно, станут навязывать: этакий душка, обаяшка, ангел, рубаха-парень, «маленький принц» или «принц в джинсах»…

В одном газетном интервью с ним читаю: «Безруков царил на сцене. Я млела». Пишет, между прочим, известная критикесса преклонных годов. Вот этого «мления» по отношению к Сергею я бы не пожелала не только ему — врагу. Я здесь намеренно набрасываю, сочиняю, а быть может, во многом и додумываю, и выдумываю скорее психологический портрет актера, нежели театроведческий. Для того чтобы представить себе Безрукова на сцене, достаточно просто посмотреть, кто не видел, его спектакли или перечитать кипу газетных статей-рецензий. Для тех, кто интересуется ими, — некоторые цитаты. Безруков в зеркале критики. Сначала — эпитеты: «проглотивший атом солнца», «азартный, темпераментный», «обаятельный лицедей, игрок». Он — «артист, способный любой, даже самый банальный, текст наполнить подлинностью чувств». «Отличные данные, редкое везение. Дай Бог, чтобы не закружилась голова!» (Последний пассаж — частая тема в рассуждениях о нем.)

«Элегантное божество пропорционального сложения, не слишком велик, не слишком мал. Человек-аттракцион. Любит других гораздо меньше, чем любят его. Оборотень. Человек, рожденный обольщать и влюблять». Нет-нет, это уже не о нем. Это — о его герое, Феликсе Круле. Бывает, критики начинают отождествлять актера и его персонажей, и особенно это касается Круля и Глумова. Кстати, о Глумове: «Дитя, чувствительный, неопытный, наивный, без цинизма, вызывающий сочувствие и симпатию», «очаровательный молодой человек». И еще о нем же: «В этой роли Безруков вынужден ломать себя, мучительное „опод-ление“ ему пока не удается». Но иные, напротив, видят в его Глумове «гоголевско-булгаковскую дьяволиаду», «мелкого беса, аморального неотразимого пройдоху», «очаровательную бестию», «маленького демона».

В нем видят «феноменальную органичность» и «сумасшедшую энергетику». Он «прелестен, трогателен, романтичен „последний романтик нынешней сцены“». Секс-символом, слава Богу, не называют. Напротив — «не хочется говорить, что Безруков — секс-символ московской сцены».

Безруков, судя по интервью, почему-то искренне убежден, что у него есть недоброжелатели. Думаю, во-первых, он не прав. А вот без критики — тоже нельзя. Сказал же классик: «Я не червонец, чтобы всем нравиться». А недоброжелатели… У талантливого человека, считается, они обязательно должны быть. Как еще одно весомое доказательство его таланта. Впрочем, хотелось бы, чтобы эта закономерность (каждому Моцарту свой Сальери), скорее жизненная, житейская, нежели творческая, актера миновала.

Общее же ощущение — сплошные удачи, успех, похвалы. Сергей — уже и «символ нового поколения», и «победитель» — по одноименному названию фильма, где он снимался (хотя там герой хочет всего лишь элементарно хорошо жить и ради этого идет на подлости — тот же Глумов)…

…Наверное, Безруков чуточку сентиментален. Кому-то не нравится, что он часто и легко (по внешнему восприятию) плачет на сцене. Сам Безруков говорит: «Надо больше плакать, тогда жить будешь дольше». Он играл в нежном возрасте в «Аленьком цветочке». Ставил в школе сказку «Гуси-лебеди». Плакал на спектакле «Разбойники». Он ревнив: сам признавался. Сцену любит, как женщину. Женщин просто как женщин. Любимый его актер (плюс к названным в интервью) — Мастроянни. Вырос у бабушки на Волге. Любит рисовать и рыбачить: «Без Волги я, честное слово, жить не могу. Хотя бы раз в год должен походить босиком по траве». Окончил музыкальную школу по классу гитары, сочиняет песни, играет на гармошке (специально научился для роли Есенина), флейте, балалайке. Лихо пляшет, отбивает чечетку.

Быть может, он здорово сыграл бы Остапа Бендера. Великого игрока и лицедея. Чтобы «оценили красоту игры», как пел в этой роли еще один безруковский кумир Андрей Миронов.

Безрукова стихия игры не захлестывает, не дурманит, хотя временами кажется, что это так. Во время спектакля по пьесе Островского «На всякого мудреца довольно простоты» однажды вырубился свет. Он тут же нашелся: «У меня в глазах темно, подайте свечи!» Спектакль доиграли. Он профессионально, по-хорошему расчетлив. Внутренний «компьютер» срабатывает.

Чего бы я ему не пожелала? Стать идолом поп-культуры, обрести «главную» свою славу вне театра…

У него что ни роль — то приз. «Московские дебюты» наградили за Петра в «Последних». «Созвездие-94» одарило за дебют в кино («Ноктюрн для барабана и мотоцикла») — «за молодость, актерское обаяние и непосредственность». Он дважды победитель Всероссийского конкурса чтецов имени Владимира Яхонтова. Стал лауреатом президентской премии еще во время учебы в Школе-студии МХАТа, но деньги получил все сполна лишь после ее окончания. Вот и еще одна опасность стать вечным любимчиком, «отличником» и ожидать после всех своих работ сплошную восторженно-умиленную оду критиков и почитательниц.

Сам актер считает: «По натуре я — Арлекин. С детства любил кривляться». Итальянцы, видевшие его в «Прощайте… и рукоплещите!» в роли Арлекина, сказали, что охотно приняли бы его в труппу комедии дель арте. О его Арлекине писали: «Он — ну просто яркий резиновый мячик, в нем трудно угадать подлинное лицо». На сцене он может быть шутом, трюкачом и эдаким массовиком-затейником. Но, убеждена, не в этом его суть. Он умеет играть смещение жанров. В его игре -«возможен трагический балаган».

«Лучше бы ему какое-то время было еще побыть непризнанным», — считают некоторые критики. И добавляют «для него». И еще лучше — бороться с привычкой «стрелять глазами в публику» и кокетничать с ней: то же самое советуют и его герою — Арлекину. Лично я, правда, этого не заметила…

(из статьи «Обаятельный лицедей»)