Больно. Надо

Екатерина Дорошина, Hairs, июнь 2010

Ссылка на источник (+фото)

Журнал наш читают парикмахеры. Для них и не только для них этот конкретный номер мы посвятили разумным делам и явлениям. Ирина Безрукова оказалась «в теме» дважды: она фактически изнутри знает, что такое парикмахерская профессия, и помогает больным детям. Об этом и поговорили.

Первый раз я приехала в отделение ревматологии Научного центра здоровья детей при Российской Академии Наук в канун первого июня — меня пригласили поучаствовать в одной акции. Поговорила с заведующей, увидела детишек. Потом ещё раз приехала, и ещё, а через какое-то время они мне предложили стать попечителем. Думала долго — ведь если собираешься что-то делать, надо этому уделять внимание и время, а не просто пообещать и потом исчезнуть из виду, сославшись на занятость. В итоге, всё же согласилась. Мне понравились люди: то, как они существуют, что делают для детей. Даже такая деталь: заведующая отделением сама смешивает краску для стен. Стены там персиково-розовые, и детишки кажутся на их фоне не такими бледными — это тоже важно! Мебель обтянута персиковой обивкой. И малышей родители одевают в теплые цвета: розовые кофточки, колготочки, сандалики, потому что если носить синее и зеленое, будет совсем грустно. А ещё там даже запах какой-то хороший, и еда пахнет не больницей, а как в детском садике — вкусно. Но дело даже не в этом. Я вот хоть и взрослая, но верю, что чудеса должны случаться. И они случаются в этом отделении! До сих пор не установлено, как возникают ревматологические заболевания у младенцев, почему вдруг у них суставы начинают срастаться, как у дряхлых стариков. Дети теряют подвижность. Совсем. Некоторых в отделение приносят — они висят, буквально, как плёточки. А через три-четыре месяца усилий здешних врачей — уже скачут.

Поддается лечению?
Пока, к сожалению, болезнь считается неизлечимой. Но поддерживать таких детей в почти здоровом состоянии можно достаточно долго, годами. К сожалению, у нас диагнозы ставятся слишком поздно, особенно в провинции. И дети приезжают с опухшими личиками, залеченные гормонами — преднизолоном, например, чего делать ни в коем случае нельзя. Дети «подсаживаются» на эти гормоны, как на наркотик. И в отделении их, как наркоманов, постепенно с гормонов снимают. Через боль, через большие трудности. Это требует огромного терпения и от детей, и от медиков. И какое счастье, что там самоотверженная заведующая! Да там всё отделение такое: делают всё возможное и невозможное. А когда видят, что ребёнок совсем погибает, и свои деньги вкладывают, и кровь сдают.
Надо ли говорить, что лечение требует очень большого времени — длится месяцами, приходится часами под капельницами сидеть. А дети есть дети — они же неусидчивые, им скучно. Хотя… даже маленькие привыкают. Это всё очень грустно, и поэтому мы начали думать, как бы сделать так, чтобы деткам стало хоть немного легче.

И что придумалось?
В отделении всё до отказа забито пациентами — даже раскладушки, где только возможно, ставят. Но есть одна небольшая комната, в которой дети делают уроки. И мы подумали, что эту комнату можно как-то оживить. Так и родился проект «Комната радости». Яркая, красивая, сказочная — она напоминает детский сад. Уже нашлись спонсоры, которые купили плазменную панель с dvd. На сайте моего мужа дали объявление. Поклонники стали присылать книги, dvd, наборы для рукоделия. Естественно, есть и счета, на которые любой может отправить деньги на лечение ребёнка.

Насколько я понимаю, в деле благотворительных проектов вы — новичок?
Мне несколько раз предлагали возглавить различные фонды, но я очень осторожный человек, и прежде чем принять такое предложение, очень долго его обдумываю, рассматриваю, взвешиваю. Вот, например, меня смутило, когда я узнала, что некоторые фонды берут себе двадцать процентов от денег, собранных на лечение ребёнка. Не знаю, может это и правильно — я в этом пока только пытаюсь разобраться. Но, к сожалению, в России есть люди, нечистые на руку, которые используют фонды для того, чтобы неплохо заработать. Или, например, я, подчас, сталкиваюсь с тем, что так называемые благотворительные акции — просто повод для вечеринок. Там деньги либо не собираются вообще, либо их кто-то даёт, чтобы просто «пропиарить» себя. Мне не раз сообщали, что проходили мероприятия, где назывались моя фамилия и фонд, которого у меня в реальности никогда не было. Потом я, конечно, звонила организаторам и говорила: «Спасибо, что вы провели такую акцию, жаль, что я о ней ничего не знала, но я хочу знать, сколько вы собрали денег, и можем ли мы их использовать в отделении ревматологии». И выяснялось, что всё прозвучало просто для красного словца. Сейчас вообще мода на благотворительность. И хотя мода и благотворительность имеют мало общего, но пусть лучше будет так, и пусть хоть кому-то из-за этого помогут, чем просто полное равнодушие. Но когда благотворительность становится просто поводом: «А давайте сделаем вечеринку, якобы сбор средств, это же так греет!» — вот это «якобы» просто чудовищно. Как можно прикрываться детским горем?! Как можно тратить уйму денег только на то, чтобы «пустить пыль в глаза», тогда как у нас в отделении каждому ребенку в среднем на препараты нужно семьдесят две тысячи рублей в месяц?! Это те лекарства, те два укола в месяц после проведенного курса, которые позволяют детям вести нормальный образ жизни. Только так наступает стойкая ремиссия, и ребёнок может ходить, бегать, учиться.

И так всю жизнь?
Пока да. И самое печальное, что постепенно здоровье всё-таки ухудшается. Но, по сравнению с инвалидным креслом, это всё-таки лучший вариант. Существуют препараты, которые недавно были открыты и уже дали такие результаты, что появилась надежда на будущее. Ребенка нужно максимально долго держать в состоянии ремиссии, потому что если у него разрушаются суставы, то дальше его ждет только протезирование. Когда болезнь прогрессирует, суставы просто срастаются, как ветка, и не гнутся. А если это тазобедренный и коленный сустав, то ребенок ходить уже не может. И кости тоже страдают — у многих деток они становятся остеопорозными, хрупкими. Мало того, что искусственные суставы сами по себе дорогие, а сколько ещё стоит наркоз, а реабилитация! Поэтому, операция — конечно, крайность. Радует то, что наука сейчас стремительно развивается в этом направлении. И если будет открыт механизм, каким образом заболевает ребенок, тогда можно будет мечтать и о том дне, когда подобные болезни станут излечимы.

О детской ревматологии как-то не очень много говорят…
На это направление меньше внимания обращают, чем на онкологию. Потому что смертность низкая. Когда смертность высокая — это страшно. А когда ребенок живёт, но при этом мучается и кричит от боли? Бывают болезни, когда дети прикованы к инвалидному креслу, но у них болей нет. А у этих страшно болит всё. В общем, семьдесят две тысячи в месяц надо. Кому-то больше, смотря какой препарат и какая стадия болезни. Для мамы, которая живет в провинции и у которой зарплата семь-восемь тысяч рублей — это невозможная сумма.
Знаете, у нас на всю страну диагностируется двадцать-пятьдесят тысяч таких случаев в год. В принципе, даже минздравовский бюджет мог бы потянуть. Но сейчас ситуация с детским здравоохранением такова, что даже в стационарах на данный момент сокращены бюджеты на лечение. В этом году финансирование сократили в очередной раз! Вот так они решили там, наверху. И сейчас даже для того, чтобы ребёнка реабилитировать в клинике, нужно искать деньги. Раньше дети были на полном содержании, хотя бы пока лечились. И заведующая была спокойна: «Если я ребёнка взяла, значит, на него есть бюджет». А сейчас даже если она знает, как ребёнка реабилитировать, ей не хватает то одного, то другого. И это в лучшей московской клинике!

И как вы помогаете решить эту проблему?
Мы с мужем разместили на сайте валютные и рублевые счета конкретных мам, и все деньги попадают сразу к ним. Не в фонд, не на счёт, открытый Безруковыми, не на счёт центра здравоохранения — всё идет сразу мамам. И мамы уже с этими деньгами по всяким каналам, используя все возможные пути, пытаются купить нужный препарат подешевле. Но как бы фирмы ни шли навстречу, препараты всё равно очень дорогие. Они созданы при помощи нанотехнологий — «Хумира», «Актемра».
Знаете, вот этих детишек я называю «наши дети», потому что я к ним постоянно хожу, вижу их, знаю. Я знаю, что они рисуют, вижу их мам, которые плачут и вспоминают, как принесли ребенка, похожего на плеть, а теперь они ему говорят: «Осторожно!», потому что он с дивана прыгает на пол, и ему не больно. Когда ребёнок поступает в отделение, снимается видео: ребеночек в трусиках, его берут за ручку и ведут, и видно, что он идёт еле-еле. Есть малыши, которые на горшок сесть не могут — у них же коленки не гнутся. На такое просто невозможно спокойно смотреть, слёзы наворачиваются сами. А потом, через три месяца лечения, тоже видео — когда этот же ребенок кувыркается!

Получается, что всё более-менее хорошо?
Там история такая: дети реабилитируются до такого состояния, что их снимают с инвалидности. Ведь государство как устроено? Дети приходят на комиссию, там смотрят анализы — анализы хорошие, суставы гнутся. И им тут же говорят: «Всё, мы вас с инвалидности снимаем». А как только с инвалидности сняли, денег на препараты уже не положено. И всё начинается сначала. Ведь пока ревматологические заболевания неизлечимы. Это всё равно что сказать: «Подышал? А теперь затыкай нос и больше не дыши».

У нас есть одна знакомая девушка, у нее ампутирована нога. Она каждые три года ходит подтверждать свою инвалидность.
Они что, ждут, что нога у неё вырастет? Очень много таких глупых и досадных положений во всевозможных нормативах и законах. Поэтому наша задача — выходить на уровень государства. Нужен специальный законопроект для неизлечимых больных. Конечно, там всё уже исхожено, пороги постоянно обиваются. Но наши дети по-прежнему сначала доходят до стадии условно здоровых, а потом возвращаются в прежнее состояние. И с каждым разом становится всё тяжелее и тяжелее. Много побочных заболеваний, некоторые дети слепнут, суставы уже так не восстанавливаются. Дальше их ждет инвалидное кресло, и даже в нём они продолжают «разваливаться». Заведующая говорит, что в детской ревматологии дела обстоят ещё более менее хорошо, потому что она за это буквально бьётся. Но вот детям исполняется восемнадцать, а родители потом звонят всё в тот же детский центр и говорят: «Помогите хоть чем-нибудь». Они плачут, потому что во взрослой ревматологии всё еще страшнее.

Это то, о чём говорит Катя Бермант – собрать деньги на ребёнка трудно, но абсолютно реально. Собрать деньги на взрослого невозможно.
Получается, что в семнадцать с половиной – это ещё ребенок, а в восемнадцать – уже взрослый. Но нам-то хотя бы детей пристроить. Поэтому каждый, кто берётся помогать — просто бесценен! Есть одна фирма (я не могу её назвать — это их условие, и поклон им до земли! Они-то прочтут, про себя поймут, а никто и не узнает), так вот они ежемесячно одному из нуждающихся малышей оплачивают годовое лечение!

Но остаётся еще так много детей, о которых нужно заботиться!
Да, это момент, конечно, очень тонкий. С одной стороны, нельзя заставлять заниматься благотворительностью. Но, с другой стороны, если люди видят пример, они могут захотеть следовать ему. У меня есть знакомый, которого я уже могу назвать другом. Это Павел Ваан, стилист. Конечно, когда он над моей причёской работает, мы о чём-то разговариваем. Однажды на его вопрос: «Ну, как дела?» я рассказала, что вот, была в таком-то отделении, пытаюсь помочь. И вдруг Павел говорит: «Ир, а как можно перечислить деньги?» Я, если честно, не ожидала, у всех свои заботы и проблемы. А он спросил, контролирую ли я это, и узнав, что да, просто сказал: «Я буду это делать». И три месяца перечислял десять процентов от каждой стрижки Владу Козицыну. И теперь у нас на сайте есть фотография, где Влад сидит на розовом диване в отделении и держит в руках две упаковки чудодейственной «Хумиры». Такой пример. А Павел молчит про это.

Честно говоря, не удивилась, Паша — он такой. По мне, так и один в поле воин.

Конечно, никто не собирается никого агитировать — это глупо и странно — но вдруг кто-то решит, что это ему близко, и захочет помочь.
А Павлу я ещё и как профессионалу очень признательна не только за себя, но и за своего мужа, потому что киноимидж Сергея — это большей частью его заслуга. Он чётко работает на задачу, ведь стрижка — это же часть образа героя. Например, он стриг Серёжу в сериале «Участок» — это один образ. «В июне сорок первого» уже стрижка 40-х годов — это тоже работа Павла. Есть в картине моменты, когда герой продирается сквозь болото, и вот эти падающие на лицо пряди добавляют образу силы. Есенин — его «золотая голова» — это тоже Паша. Как гримеры ни упирались, я сказала: «Серёжа, если хочешь, чтобы у тебя были не крашеные волосы в кадре, а естественные, и чтобы они были не плоские, не вытравленные, не соломенные, нужен настоящий мастер…»

Вы так хорошо разбираетесь в парикмахерском деле?
Дело в том, что я очень хорошо знаю этот бизнес. Откуда? История очень давняя и простая. В кино был застойный период, работы практически не было, а мне, актрисе, нужно было растить сына. Я пыталась как могла зарабатывать деньги — пробовала в рекламе сниматься, ходила по подиуму. И тут подруга мне сказала: «Слушай, есть передача «Секреты Сергея Зверева», и там нужны модели». Я подумала – а почему бы и нет? Пришла, меня усадили на стул, Зверев со всех сторон глянул: рост волос, строение черепа, и сказал: «Ну что, поехали». Так я начала сниматься в передаче. А потом меня ещё Света Рыжкова заприметила, и мы стали ездить с русской сборной по всему миру на конкурсы парикмахеров. На тренировках приходилось сидеть с десяти утра до десяти вечера в салоне — и с утра до вечера фен, краски, начёсы.

А что с волосами было?
Волосы они, конечно, берегли. Чёрный парикмахерский юмор звучал так: «Береги её волосы, она же не клиентка», в том смысле, что я могу ещё пригодиться! На конкурсе за пятнадцать минут надо причесать человека, а у него абсолютно мокрые волосы. Причесать — и отойти от кресла, а на голове к этому моменту уже должна быть готова конкурсная причёска. И при этом ещё желательно победить. А чтобы такого достичь, нужен тренинг, тренинг, тренинг. Как спортсмену: чтобы пробежать за секунды, нужно годами бегать.
А вообще, работа парикмахера — это зверская работа, очень выматывающая. И угодить любому клиенту — это тоже надо уметь. При этом необходимо сохранить чувство собственного достоинства, выстоять на ногах с девяти утра до девяти вечера. Это труженики, и я их очень-очень уважаю. Знаю все их заболевания профессиональные — варикоз, астма и так далее. У парикмахеров ведь даже нет перерыва на обед — это же бесчеловечно!

Неожиданный комментарий от актрисы. Вы вообще много думаете о медицине и здоровье?
Дело в том, что… Может, это идёт из моего детства. Получилось, что когда мне было одиннадцать лет, а сестре десять, у нас мама умерла от рака. А перед этим она болела достаточно долго. В общем, я пронаблюдала эту историю в детстве, прожила её. И с тех пор осознала, как важно беречь своё здоровье, поддерживать его, своевременно реагировать на любые отклонения. Потому что радикальное лечение, хирургия, в моем понимании — это уже крайний случай, когда надо, буквально, жизнь спасать.
Для меня понятие здоровья — это очень важно. Я отношусь к этому без фанатизма — я же не Вуди Аллен, например, который «повёрнут» на каких-то моментах — но если мне неудобно в туфлях, я их не буду носить. Шпильки, как говорят француженки, безнаказанно можно носить четыре часа в день. А для меня даже это очень много — мне неудобно. Ради того, чтобы выглядеть в глазах других людей более модной, я не буду жертвовать ничем. Я видела столько людей, которые в погоне за красотой лишили себя здоровья, а потом радости, любви и всего прочего. Как это ни цинично звучит, мужчине нужна здоровая женщина — даже если она выглядит как Виктория Бэкхем, но в глазах пусто, она падает в голодные обмороки и от этого у неё часто нервы сдают, то мужчина от такой убежит. Мужчин больше, чем внешность, привлекает душевное тепло и обаяние.
А если вернуться к теме благотворительности, хочется вспомнить одну фразу — я где-то её прочла и она мне очень понравилась: «Благотворительность должна начинаться со своей семьи». Ведь если человеку нечем кормить своих детей, то помогать другим — это, скажем так, негуманно. Христианство говорит нам о десятине — ты жертвуешь на благие цели десять процентов своего дохода, и тебе за это воздаётся. Я не обращаюсь сейчас к религиозным чувствам, но точно знаю, что если отдаёшь даже совсем немного, к тебе приходит больше — этот закон работает. Когда я, имея небольшие деньги, пыталась помочь хотя бы тем немногим, чем могла, вдруг появлялась работа с более интересной суммой, или мне дарили что-то, что было очень нужно. «Отдай последнюю рубашку» — это не значит, что её с себя нужно снять или со своего ребенка. Это значит, что у тебя есть ещё одна рубашка. Вот её и отдай.
Бывает, сердце отзывается, но люди не знают, как действовать. А я сейчас предлагаю простой вариант для откликнувшихся стилистов или владельцев салонов — возьмите под свою опёку хотя бы одного больного ребенка. Чтобы творить добро, не так уж много нужно! Было бы желание.

К списку интервью


=