Сергей Безруков: У меня есть желание поиграть и забить еще с десяток красивых голов!

Жанна Филатова, Театральная афиша, № 1 январь 2010

Театральная афиша обложкаОн – кумир миллионов. Его восхваляют и ругают со страстным самозабвением, потому что ни одна театральная или киноработа актера не оставляет его поклонников и завистников равнодушными. Может быть, потому, что все без исключения герои Сергея Безрукова талантливы, в них есть искра божья. Среди них встречаются даже гении, такие, как Сергей Есенин, Александр Пушкин, Вольфганг Амадей Моцарт. Неисправимые романтики и обаятельные злодеи, философы и простаки, неудачники и баловни судьбы – все они у артиста Безрукова особенные. Потому что светлые и темные стороны их души заставляют зрителей смеяться и плакать, сопереживать и сострадать, заставляют верить в непостижимую силу театра, способного сделать человека чуть лучше, чуть добрее, может быть, искреннее. Пусть не навсегда, хотя бы на время спектакля.

– Сегодня имя актера Сергея Безрукова стоит в первой пятерке звезд российского театра и кино. Вашу карьеру можно назвать головокружительной. Вам тридцать шесть лет, вы народный артист России, лауреат Государственной премии и многих других театральных премий и кинопризов. Вы мастер сцены. Что помогло вам подняться на вершину славы? Ведь там, на вершине, оказываются лишь избранные…

- Примером для меня всегда был отец – Виталий Сергеевич Безруков. То, каким он был в профессии, как блестяще начинал еще в Школе-студии МХАТ. Ведь уже на четвертом курсе играл в театре Маяковского у Охлопкова. Но вскоре перешел в Художественный театр, потому что, кроме творческих, надо было решать и бытовые проблемы. Маяковка не могла дать ни жилья ни прописки. Вообще, что касаемо этой профессии и неизбежных столкновений творчества и быта, добывания хлеба насущного, я все ощущал наглядно. Потому что сочетать это чрезвычайно трудно, особенно когда у тебя нет базы. У отца этой самой базы не было, он приехал в Москву из провинции. Род наш пошел от волжских крестьян, а земля эта всегда была богата талантами. И отец мой человек бесконечно талантливый, и не только в своей профессии. Потому что любовь к художественному слову, например, которому я поклоняюсь безмерно, это от отца. Он привил мне ее с раннего детства, а потом внушил, что с этим багажом мне будет легче в профессии, что умение владеть словом, художественным словом, что бы в моей актерской биографии ни происходило, не даст мне пропасть.

Жизнь его в Москве складывалась непросто, но он многое преодолел. У него был по-настоящему звездный период работы в Театре им. Пушкина, когда были роли, был успех у зрителей. Там он выпускал знаменитый спектакль «Разбойники» по Шиллеру. Играл Карла Моора. Театралы до сих пор вспоминают этот знаменитый спектакль. Когда отец репетировал «Разбойников», на свет появился я. У отца там был монолог, где он держал в руках крошечную распашоночку. Так вот это была моя распашонка. Тогда-то, наверное, и произошло мое первое бессознательное приобщение к сцене. А дальше – все елки, все праздники, все детские и взрослые спектакли с участием отца – без меня уже не случались. Помню гримерку отца в театре Пушкина, маску чудища из «Аленького цветочка», которую я ужасно боялся, помню запах кулис. Я рос в театре Пушкина, знаю каждый уголок. И там я впервые почувствовал, что такое ТЕАТР. Позже видел, как отец переживает из-за художественных советов, которые в то время были неотъемлемой частью жизни театра, когда от мнения худсовета зависело, будет принят спектакль или нет. Позже стал понимать, что и актерская зарплата была более чем скромной и жить на нее семье было трудно. А съемки в кино зависели от случая, оттого, утвердят на роль или нет, попал ты в некое «течение», которое тебя вынесет или нет. Это все – актерская судьба, актерская судьба моего отца, талантливого и трудолюбивого человека, судьба, которая разворачивалась на моих глазах. Я видел его успех в Пушкинском театре и видел, как ему было тяжело в Театре сатиры, где он почти ничего не играл.

Отец прошел действительно сложный путь. И, готовясь поступать в театральный институт, я понимал, какую профессию выбираю. Понимал, что и моя актерская судьба может сложиться, а может и не сложиться. Но мне было легче, потому что со мной был отец и у меня была та самая база, которой не было у него. Когда я уже поступил в Школу-студию, он смотрел все, что я делал, помогал советом, буквально «курировал» меня. Он мной занимался. Так что мне было проще, чем ему. Проще еще и потому, что жизнь изменилась, худсоветы «ушли». Время стало более «лотерейное», появилось больше возможностей. Я уже в восемнадцать стал репетировать на сцене «Табакерки», на третьем курсе сыграл Юджина в «Билокси-Блюз». В двадцать два ко мне пришли главные роли – Александр в «Психе» Минчина в постановке Андрея Житинкина и Петр в «Последних» Горького у Адольфа Шапиро. И пошло, пошло, пошло… Потом появились награды, премии… Признание…

- На первый взгляд, вы производите впечатление человека, которому все дается легко. Но впечатление штука обманчивая, особенно если дело касается людей вашей профессии. За видимой легкостью, как правило, скрывается каторжный труд. Это так? Или вы действительно из той редкой породы людей, которые хватают звезды с небес, не прикладывая к этому особых усилий?

- Может быть, и создалось когда-то впечатление, что я в юности был таким везунчиком, что все было легко и гладко. Нет, не легко и не гладко. Если вспомнить, как выпускались спектакли «Псих» и «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?» о Есенине, то сегодня в это даже поверить невозможно. Просто не знаю, как организм с этим справился, потому что прогоны шли параллельно, а премьеры состоялись с разницей в два-три дня. И там и там на каждом прогоне по два с половиной часа я рвал душу, потому что иначе нельзя было. Эти важные для меня постановки были связаны с невероятным трудом, эмоциями, нервами, и назвать это легким скольжением в профессии нельзя. Гладко – это когда ты дал взятку, тебя протолкнули куда-то, ты попал в аппарат, тебя утроили на место, дальше – все закрутилось, ты сидишь в команде, у тебя хорошая зарплата, сильные покровители, и делать ничего особенного не надо. В театре такое не проходит. По блату могут взять один раз, ну, два, а дальше – все. Замолвить словечко можно, но только за талантливого человека. Мол, посмотрите, поверьте, что талантливый. Вот как можно сегодня помочь, а дальше – сам. И каждая последующая роль кажется сложнее предыдущей. Каждая была сопряжена с великим трудом. Я – пахарь, пахарь, из крестьян. И все годы на каждом спектакле рву душу. Только так! Ни один не играл и не играю вполсилы. Так что сказать, что все давалось мне легко, – нет. С отцом, когда репетировали, много спорили и ругались, а это далеко не просто, но все было по делу, все это были моменты ремесла. Моменты моей учебы. И когда я выходил с ним на одну сцену, то понимал, что играю с мастером. Те же ощущения у меня сегодня, когда я играю в «Амадее», в «Женитьбе Фигаро», в «Похождении..» со своим учителем Олегом Павловичем Табаковым. Он часто повторяет, что воспитывал нас для себя, чтобы с нами играть на одной сцене, чтобы мы были его партнерами, партнерами народного артиста Советского Союза, а не серой массой, подыгрывающей «премьеру» труппы, не «гарниром». И я вижу, как часто он любуется своими учениками. Радуется их успехам. Между учителем и учеником возникает равенство. Потому что настал такой момент, когда я, его ученик, уже играю главную роль, а Олег Павлович – второстепенную. И он помогает мне, я чувствую его поддержку, он – мой союзник. Но чтобы прийти к этому, надо работать, изо дня в день, из года в год.

С другой стороны, я не могу сказать, что мой путь был тернистым. Нет, я просто трудился. Так меня воспитал отец. Только честное отношение к профессии, только труд могут принести результат. Могут привести к тому, что от роли к роли, от роли к роли ты постепенно овладеваешь профессией, и тебе в ней становятся доступны вещи, о которых ты только мечтал когда-то. А мечтать на сцене можно только о правде чувств, только к правде надо стремиться, какие бы разные роли ты ни играл.

- Ваши театральные и киногерои действительно очень разные. Вы играли и юного романтичного Писателя в «Старом квартале» Уильямса, и авантюриста Феликса Круля в «Признании авантюриста Феликса Круля» Т. Манна (постановки А. Житинкина), постепенно перерождающегося в фашистского диктатора. И азартно-отчаянного Глумова в комедии «На всякого мудреца довольно простоты» Островского (режиссер О. Табаков), и лучезарного гения Моцарта в «Амадее» Шеффера (режиссер М. Розовский). И бандита Сашу Белого в сериале «Бригада», и Иешуа в телефильме «Мастер и Маргарита». И еще десятки и десятки ролей. Уходить от амплуа – дело не только сложное для артиста, но и весьма рискованное. Почему идете на риск?

– Я стараюсь находиться в некоем броуновском движении, мне интересно новое, мне интересны роли, которые я еще не играл. Не люблю повторяться. Мне нравится быть непохожим. Потому что считаю: это высшая форма актерская мастерства, это то, что я пытаюсь делать постоянно. Выбираю роли, которые я не играл. В этом полет, в этом счастье актерское – не быть монотонным, не быть одинаковым. Скучно всю жизнь играть одно и то же. Быть разным – в этом смысл актерской профессии, во всяком случае для меня. Быть постоянно другим на сцене – вот что интересно. Если вспомнить великих артистов Художественного театра, моих учителей, то они всегда стремились к разнообразию. Олег Павлович Табаков ни в одной роли не повторяется, и при этом не теряет своей индивидуальности. Вот это высший пилотаж. Или взять фильмы Никиты Михалкова, в них часто снимаются одни и те же артисты, но в каждой картине он предлагает актеру ту роль, которую тот еще не играл.

Сейчас у меня есть две работы, которые мне дороги именно своей непохожестью. Это «Страсти по Емельяну», новая сценическая версия спектакля «Ведьма», и «Сирано де Бержерак» Ростана в продюсерском центре «Арт-Питер». «Страсти» сделаны по пьесе моего отца, которая написан по мотивам трех рассказов Чехова – «Хирургия», «Ведьма» и «Канитель». Объединены они одним персонажем – молодым дьячком Емельяном. Мой Емельян – существо светлое, всепрощающее, он чуть-чуть блаженный, наивный, а главное, чистый душой. Такой герой мне сегодня очень интересен, потому что он ощущает свое земное предназначение – помогать заблудшим душам, отогревать их, дарить любовь. А в «Сирано» я придумал себе особый грим. У меня на носу шрам. Этот искалеченный, некрасивый, но бесконечно талантливый человек переживает сильнейшую трагедию в своей жизни. И когда в спектакле зрители то захлебываются от гомерического хохота, то рыдают, не скрывая слез, это как раз та амплитуда актерских возможностей, к которой я сегодня стремлюсь. И если мне как артисту удается вызывать в зале такие сильные проявления чувств, то я счастлив. Трагифарс всегда был и остается сложнейшим жанром.

- Спектакли «Похождение…» по «Мертвым душам» Гоголя и «Безумный день, или Женитьба Фигаро» Бомарше вы сделали с талантливыми, но довольно молодыми режиссерами Миндаугасом Карбаускисом и Константином Богомоловым. От такого союза актера-мастера и режиссера, который находится в стадии становления, неизменно выигрывает режиссер, ведь фамилия актера-звезды обеспечивает постановке внимание и коллег, и публики, и прессы. Молодой режиссер выигрывает еще и потому, что опытный актер-мастер, выйдя на сцену, найдет способ «досочинить» все то, что не удалось менее опытному режиссеру. Вопрос: а что получает актер-мастер от работы с молодым режиссером?

Мне важен азарт, хулиганство, ощущение независимости, которое в них есть. Они молоды, честолюбивы, у них есть авторитеты, но они про них не говорят. Они полны энергии, жаждут сказать свое слово в искусстве, заявить о себе. И это мне очень нравится. Молодой режиссер может себе позволить некое художественное хулиганство, может себе позволить быть откровенным. Мы ведь все страшно боимся откровенности. И в жизни и в искусстве. А еще он может пойти на эксперимент, не задумываясь о том, чем это закончится. Маститый режиссер такого себе не позволит. Он уже иначе мыслит. У него иные задачи. А вот взять и похулиганить – это может только молодой художник, потому что ему терять еще нечего. Молодому все простят, а признанному мастеру это с рук не сойдет, ему не простят. Потом с молодыми интересно заниматься сотворчеством, можно предложить все что угодно, можно заняться откровенной импровизацией. Можно пойти на риск. Так в «Безумном дне» мы начали спектакль с финального монолога Фигаро. С того момента, когда он рассказывает о том, сколько он пережил, испытал, и что вот, наконец, настал главный момент в этой жизни, то, к чему он шел. Он женится, для него настанет иная жизнь. И вот после этого монолога оказывается, что все, что он приобрел за свою жизнь, у него могут отнять. Отнять все! И спектакль приобретает совершенно иное звучание, сама история уже воспринимается иначе. Потому что у Бомарше монолог Фигаро звучит в самом конце пьесы и выглядит несколько нравоучительно. Или Чичиков в «Похождении…» Я счастлив, что нашел для своего героя пластическое выражение. Получился такой почти мультяшный персонаж, такой воробышек, неопределенного возраста, смешной человечек из диснеевских фильмов. Он пускается в путешествие, он пускается в авантюру и сам боится того, что делает. Боится, что его поймают, что его накажут. Но вся история при этом необыкновенно правдива, только это преувеличенная правда. А из нее уже вырастает преувеличенно правдивая история – гоголевская история о мертвых душах. И моя задача была вдохнуть душу в этого нелепого, неугомонного человечка. Так что в молодых меня привлекает природа эксперимента. Конечно, можно и «нарваться». Потому что никогда не угадаешь, во что ввязываешься. Но… мне интересно, потому что каждый раз это поход в неведомое. Это тоже риск, который входит в профессию актера.

- Ваши коллеги из театра Табакова время от времени увлекаются кто режиссурой, а кто и педагогикой. Почему вы не пробуете свои силы в этих профессиях?

Педагогика и режиссура все же требуют отречения от ролей, требуют некоего посвящения себя иному творческому процессу. А у меня еще есть страстное желание поиграть и забить с десяток красивый голов.

По моему мнению, самые лучшие мастера это те, которые сами чего-то стоят. И которые пришли преподавать, учить не потому, что больше им негде работать. Учить должны те, кто знает о профессии не понаслышке, которые из вечера в вечер выходят на сцену, репетируют новые спектакли. Им рукоплещет зал, и они знают такие секреты мастерства, которые немногим известны. Может быть, только им. Они могут рассказать, они могут поделиться, они могут научить. Вот что важно. И у них как правило есть потребность передать свой опыт молодым, тем, которые только-только начинают движение в профессии.

Что же касается освоения иных сфер, то не так давно возникла Продюсерская компания Сергея Безрукова. Сейчас мы снимаем детский фильм-сказку «Самая реальная сказка», там я выступаю как продюсер, автор сценария и играю главную роль Ивана-дурака. Действие происходит в наше время, но герои из русских народных сказок. В этой же компании будем играть «Страсти по Емельяну» и спектакль о Пушкине. Это своеобразный подарок от отца, который являлся и драматургом, и режиссером этих постановок. И я бесконечно благодарен ему за столь щедрый дар.

- В одном из телевизионных интервью вы сказали, что кризис поспособствует тому, что кино и театр избавятся от засилья непрофессионалов – явления, причиной которого считается приток в искусство больших денег. На ваш взгляд, деньги – это единственная беда, которая привела к тотальному непрофессионализму, или есть еще причины, возникшие где-то в глубине самого творческого процесса?

- Здесь много факторов. Сегодня молодых не учат, их используют. И происходит это на телевидении. В многочисленных сериалах. Телевидение превратилось в этакий театральный Макдональдс. Быстро? Да! Просто? Да! Вкусно? Не знаю… Полезно? Сомневаюсь… Тяп-ляп и готово. Ребята миновали обучение и сразу попали в профессию. Вот и получаются мутанты. Кто-то сам чему-то научился, а большинство – нет. Сегодня время такое – яркое, оберточное, фантиковое время. Их не учат прикладывать усилия, им внушают, что надо получить все и сразу. А как? Да как получится. Главное, быстро и легко зарабатывать деньги и так же быстро и легко идти по жизни. Обманывают этих людей, давая понять, что актерская профессия – пустяки. А потом – разочарование, искалеченные судьбы. Ведь настоящий профессионал – он же непотопляем. Потому что за ним есть школа. Думаю, что настанет момент, когда и мне захочется передать то, чем владею сам, другим ребятам, которые хотят учиться, работать и, как бы громко это ни звучало, служить театру, а не мелькнуть пару раз в сериале, ничего не умея, и считать после этого себя звездой. Природа театра – она ведь не меняется веками. Технологии могут меняться, а природа театра – никогда. Вот раньше, например, для того чтобы получить фотографию, необходимо было серебро. Потом серебра стало мало, на всех не хватило. (Смеется) И вот теперь мы перешли на цифру. Мы все – в цифре, но очень хочется, чтобы крупицы серебра все-таки присутствовали, хотя бы в том, что мы делаем. И потом нельзя считать, что все на нас заканчивается. Мы только звено в цепи, а значит, отвечаем за то, что будет после нас. Мне недавно Игорь Золотовицкий рассказал, что один режиссер набрал курс и все повторял ребятам, что ему нужны личности. Золотовицкий не выдержал и говорит: «Актеров хороших нет! Если есть воспитание и характер от бога и папы с мамой, то они и будут личностями в этой профессии. Актеров хороших надо воспитать, а не личностей! Актеров с хорошей школой! Вот кого мало!»

- Сергей, так уж случилось, что среди ваших героев есть гении: вы играете Моцарта, Пушкина, Есенина. Что, на ваш взгляд, объединяет эти образы, чем они отличаются от миллионов других людей?

Они не стеснялись жить, не стеснялись чувствовать, а мы стесняемся жить, стесняемся чувствовать, стесняемся говорить то, что думаем. Мы все время на кого-то оглядываемся и боимся собственного «я». А вот они как чувствовали, так и жили. Они были самими собой. И это самое поразительное, что отличает их от всех остальных. При всех взлетах и падениях, муках, сомнениях, при всех смертных грехах они все равно жили полной жизнью, они пили ее большими глотками. Как иногда хочется почувствовать жизнь так, как чувствовали ее они…

К списку интервью


=