Комедия туманного содержания

Елена Ковальская, Афиша, 11.06.2009


На переднем плане виден летний павильон в роскошном регулярном парке. За ним поднимаются террасы, лестницы, фонтаны с переброшенными через них мостками, укромные ротонды, кованые ограды. На самом дальнем плане едва виднеется дворец. Нарисованный дворец то растворяется в дымке, то снова выплывает, к ночи окутывается сумраком, и тогда во дворце загорается окно.

Это пышное иллюзионное зрелище на сцене МХТ создали сценограф Лариса Ломакина и художник по свету Дамир Исмагилов. В Европе на заре романтизма подобные зрелища с успехом составляли конкуренцию драматическому театру. Вот и на мхатовскую премьеру можно было бы продавать билеты, не выпуская на сцену актеров.

Но к зрелищу прилагается пьеса Бомарше, укомплектованная сверхзвездным составом: Олег Табаков — Альмавива, Сергей Безруков — Фигаро, Ирина Пегова — Сюзанна, Марина Зудина — графиня, Ольга Барнет — Марселина, Игорь Золотовицкий — Бартоло. Они могли бы исполнить самоигральную комедию на голой сцене, без светового зрелища, костюмов историка моды Александра Васильева, даже без режиссера. Но без режиссера не обошлось. Стараниями Константина Богомолова стремительная пьеса превратилась на сцене в нечто вязкое и тягучее.

Под сонный бубнеж, само собой, подведена обширная культурная база (до ГИТИСа режиссер изучал филологию в МГУ). Манера, в которой у Богомолова играют Бомарше, называется мариводажем — по имени француза Мариво, сочинявшего на излете романтизма комедии с привкусом модных тогда разочарования и хандры. Можно попробовать объяснить причину этой хандры, и то, почему молодые женщины вышли такие блеклые, а старуха Марселина такая яркая, почему она столько пьет и что за грехи заставляют ее топиться в фонтане, привязав к шее могильную плиту. В принципе, базу можно подвести под что угодно. Даже под толчок с бархатным стульчаком, объяснив, как его угораздило стать центральной деталью декорации. Только цельного спектакля нет, весь он — не слишком ловко пригнанные друг к другу сценки.

Что же до артиста Безрукова (все же хотят услышать, каков Фигаро — Безруков), так вот. Безупречный в работе на сверхскоростях, в «Фигаро» он выглядит как болид, томящийся в пробке. Бьет ножкой, немного рисуется, немного скучает, чаще отчаянно страдает, отчего в какой-то момент кажется, что ему поставили задачу выучить текст Фигаро, а играть Гамлета. Ущемленное достоинство он демонстрирует уже при первом появлении (кусок программного монолога из пятого акта пошел в пролог). Когда же спектакль добирается до финала, слова о себе как о «смеси не поддающихся определению частиц» Фигаро произносит с таким назревшим отчаяньем, словно он черепу объясняет про квинтэссенцию праха.

Правда, вскоре наш Гамлет расстегивает на ходу штаны, тащит в кусты Сюзон, и минуту спустя фонтан на сцене выбрасывает обильную струю. И вот этот момент хорошо бы кто-нибудь объяснил. В пьесе Фигаро узнает невесту под плащом графини; в спектакле он уверен, что в его руках графиня, и овладевая ею меж куртин, он, вульгарно говоря, имеет Альмавиву. Что же выходит, Фигаро — лакей?

К списку статей


=