Человек мобильный

Светлана Щагина, из книги «Актеры настоящего», 2009 г.


Он был уже и Пушкиным в конспиралогическом фильме, и Есениным в сериале-идеологеме, и Иешуа в почтительной и бесполетной экранизации «Мастера и Маргариты» — в последние годы у него что ни персонаж, то имя и культурно-исторический вес. Так что уже как бы и не с руки вспоминать, что впервые он появился «Ноктюрне для барабана и мотоцикла» милягой-барабанщиком Чибисом, склеившим в «Шереметьеве» липовую иностранку и нарвавшимся через это на крупное чувство и неприятности. Сразу полу­чил награду «за актерское обаяние и непосредственность». Своим пробив­ным обаянием он и в театре, с самых первых ролей, купил сразу и всех. Ког­да, 22-летний, играл Есенина на сцене — как сумасбродного рязанского парня, как солнечного гения, как истошного паяца — его голос грохотал песней, улыбка была летящей, всегда наготове.

В ней, этой переменчивой улыбке, спрятан его главный актерский трюк. Она у него редко — простецкая, душевная и только. Куда чаще это улыбка-пе­ревертыш, зыбкая, со смутным подтекстом и мерцающим отражением судь­бы. Из растянутых губ арлекина Есенина вываливалась тоска — беспросвет­ная, гибельная. Куражился и хохотал желтым смехом обреченный Амадей. В «Бригаде» улыбка стиралась с лица героя постепенно, и так же постепенно дембель Белов, ласковый телок, брошенный не дождавшейся его из армии подругой, вырастал в Сашу Белого — железную пяту братвы, парня из стали, любое желание которого исполняется враз, по щелчку пальцев. Вот это «по щелчку» — ключевые слова для героев Безрукова: разнообразных хозяев, хозяйчиков, хватов, приказчиков жизни, неуемных приобретателей. Зарясь на то, что плохо лежит, они, по праву сильнейших, захватывают все. В кадр, на сцену не входят — врываются, себя преподносят как подарок. Так презенто­вал себя умница Бриллииг в «Азаzеле» — perpetuum mobile, хладнокровный, ловкий, делавший тысячу дел одновременно и с неизменным победительным хохотком. А вслед ему шелестели: «Человек новый… человек будущего…». Судьба, однако, иногда расставляет им, таким уверенным в себе и заряжен­ным на победу, силки, а они к тому не готовы. В продолжении «Иронии судь­бы» — в меру удачном кинематографическом перформансе — Безруков сыг­рал Ираклия, очередного приобретателя новейшей выделки с открыточной улыбкой и тотальным hand free; он все про свою жизнь наперед ловко рассчи­тал, но его рассчеты-мечты, как воздушные шарики, проткнул более удачли­вый соперник. Гонка за мечтой и ее крах — один из важнейших сюжетов похождений и мытарств безруковских героев. Не только желчным пересмеш­ником и лицемером, но и осмеянным мечтателем был его Глумов в «На всяко­го мудреца довольно простоты». Высунув от усердия язык, мечтал о несбы­точном душечка-людоед Чичиков; производил каскад ужимок и прыжков: крутился, вертелся, семенил к собеседнику, высоко выбрасывая коленки и отклячив зад. Впереди себя, понятно, выставлял защитную улыбочку, но та не защищала — мечта уплывала из-под носа. И в своей печальной, унизительной клоунаде Безруков-Чичиков глядел единственным здесь страдальцем, ка­ким-то нечаянным лихом уродившимся на Руси.

Олег Табаков

Он — один из самых честных представителей нашего театрального цеха. Он придет на спектакль и отдаст себя всего, даже если находится в состоянии полной душевной анемии. Темперамент актера — в ногах. Ноги — это готов­ность человека завоевывать и отражать; это готовность ко всему. Самое главное событие для актера — это вечерний спектакль. И желание выклады­ваться каждый вечер до конца было в Безрукове всегда. Раньше он делал это на автомате дарования, теперь это вошло в устоявшуюся, осознанную привычку. К нему пришло понимание того, что жизнь всегда пишется набе­ло, черновиков не бывает. В нескольких работах Безруков сильно менялся. Это «Признания авантюриста Феликса Круля», «Старый квартал», «Похож­дение», «Псих». Последняя была не просто сыграна, она буквально создана Безруковым. Из нехитрой истории родился настоящий спектакль. И актер Сергей Безруков не исполнитель, а автор роли Александра. Автор — не в меньшей мере, чем автор повести Александр Минчин и режиссер Андрей Житинкин. Но всегда так получаться не может ни у кого. Безруков не скло­нен мириться с этим очевидным фактом, а потому и живется ему не слиш­ком легко.

Алексей Сидоров

Когда услышал от продюсеров, что в «Бригаде» будет играть Безруков, я растерялся: как это? С одной стороны, Сережа виделся мне таким обая­тельным «солнечным мальчиком». С другой — в свои 24 года он уже являл­ся великим театральным артистом. Моцартом, грубо говоря. А как работать с Моцартом?

Поверил в Сережу я благодаря случаю. У меня есть фотография очень ста­рая, где мы, задолго до «Бригады», сидим и разговариваем. И Сережа на меня смотрит. Так вот, когда прошли первые пробы и я, в тяжелых сомнени­ях на его счет, приехал домой — увидел этот снимок. Меня торкнуло. Взгляд Сережи был настолько точным, внимательным, острым и при этом каким-то домашним, простецким, словно в тот момент он уже знал, что будет играть Сашу Белого. И уже был Сашей Белым.

Сейчас, когда после «Бригады» прошло уже столько лет, меня беспокоит только одно — его кинокарьера. Все самое лучшее Безруков играет в теат­ре. В кино Безрукова как будто нет. Нет на этого актера ни достойного дра­матургического текста, ни умного режиссера. А Безруков — великолепный инструмент. И чрезвычайно тонко устроенный. Такому попасть в руки нечут­кого режиссера все равно что начинающему водителю подарить «феррари». Он на ней не проедет, разобьет через перекресток. Безруков — скрипка Страдивари. Ее нельзя отдавать в руки фраеру.

Безруков о  Безрукове

Нулевые, конечно. Потому что про девяностые я уже слишком много сыграл, чтобы они мне нравились.

Первое, самое яркое, что пом­ню — отца, который прилетел с Дальнего Востока с гастролей, и я увидел совершенно незнакомого че­ловека, потому что он отрастил боль­шую бороду. Я испугался, потому что его не узнал. Помню это ощущение, узнавание близкого, родного челове­ка. Потом — театр, конечно, Пушкин­ский театр, елку, спектакль «Алень­кий цветочек», это все незабываемо. И Волга — река, которую Люблю.

Сергеем меня назвали в честь Есенина и в честь деда моего по от­цовской линии, Сергея Степановича Безрукова. Видите, моя «есениниана» с рождения началась. И первое стихотворение, которое выучил, — «Белая береза под моим окном». Есенин — наша семейная религия, передающаяся от отца к сыну. Отец впервые сыграл поэта еще до карти­ны Урусевского «Пой песню, поэт», в фильме-опере Агафонникова «Анна Снегина». Получается, он был пер­вым Есениным в нашем кино. А че­рез 30 лет на экране появился Есе­нин в моем исполнении.

Отец — мой первый учитель. Он приучал меня к правде на сцене, чтобы все было настоящее, подлин­ное. Я играл в 15 лет Леонидика в спектакле «Мой бедный Марат». И отец сам из каких-то ржавых лис­тов металла сделал настоящую бур­жуйку. Изнутри обклеил фольгой и поставил туда свечу. Во время тем­ной сцены я открывал створку, и от­туда вырывался мерцающий крас­ный свет, который отражался на моем лице, — и играть ничего не на­до было, все по правде!

Знаете, как мой отец шутит: «Я памятник воздвиг себе неруко­творный…» Это он про меня. С са­мого детства занимался со мной. Приглядывался, пытался понять, есть ли во мне необходимый талант, темперамент. Присматривался, присматривался, а потом сказал: «Можно» — и отдал меня в Школу-студию МХАТ. Там я попал в руки к Олегу Павловичу Табакову, который приучал нас к тяготам актерской профессии. Поблажек не делал ни­кому, хотя многим со стороны каза­лось, что я был его любимчиком.

Помню, часто заигрывался ха­рактерными ролями, очень лю­бил комедию, гримироваться. Табаков же видел во мне Ромео и героя. Поэтому однажды Олег Пав­лович в воспитательных целях пос­тавил мне четыре с плюсом по мас­терству актера.

Первым на сцене Художествен­ного был «Амадей». Я разговари­вал тогда со сценой, я ходил по ней, я просил, уговаривал: «Позволь мне сегодня сыграть великого Моцар­та». Я призывал духов этой великой сцены помочь мне, молодому акте­ру. Это был срочный ввод в спек­такль. До меня играли Пинчевский, Козак, Миша Ефремов. Я был уже четвертый Моцарт, которого травит Сальери. Четвертый, но живучий. А Олег Павлович живучий Салье­ри — этот спектакль в репертуаре с конца восьмидесятых. Меня ввели в 1998 году — как сейчас помню, Олег Николаевич Ефремов на одном из банкетов в Американском посоль­стве подошел ко мне и сказал: «Мы с Леликом посоветовались — Моцар­та будешь играть ты». И вот уже 10 лет как я играю Моцарта.

Гениальность сыграть невозможно. Главное — понять человеческий ха­рактер, осознать, что гении в чем-то похожи на нас. Сыграть можно толь­ко некую уникальность их челове­ческих чувств, эмоций и страсти. Но не гениальность!

В 90-е камень не брошу — много удивительных ролей у меня было, получил Госпремию. В Кремле меня подвели к Ельцину. Я его же голо­сом поздравил его с Днем Конститу­ции—дело было 12 декабря, похло­пал по плечу. Он сначала удивился, но ему объяснили, что это Сергей Безруков, который его в «Куклах» оз­вучивает. Борис Николаевич тогда заулыбался, а Наина Иосифовна сказала: «Вы лучший, кто это делает у нас в стране. Хотя можно еще точ­нее» (имея ввиду пародию). И тут Черномырдин, который стоял рядом, добавил: «А вы встречайтесь поча­ще — будет совсем точно».

Чуть не продал звезду премии «Кумир». Готов был ее уже зало­жить — она золотая, с бриллианта­ми. Понимаю, что продавать награ­ды — последнее дело. А я тогда недавно женился, нужно было за квартиру выплачивать. Еще тогда концертами зарабатывал — те же самые «Куклы», пародии. Они тогда приносили не бог весть какой, но все-таки доход, но денег все равно катастрофически не хватало.

На «Бригаду» пробовали огром­ное количество актеров. Но задол­го до запуска режиссер и продюсер сказали: «Серега, утвердили тебя на главную роль». А потом кастинг за­шел в тупик, и через два месяца, ког­да мне казалось, что мы обо всем договорились, продюсер позвонил и сказал: «Все-таки у тебя слава коме­дийная, многие сомневаются. Изви­ни, будем тебя пробовать». Конечно, меня это задело. Пробоваться по­шел, внутренне оправдывая себя, что если утвердят, то хотя бы денег на квартиру заработаю.

Если я был бандитом, то потом обя­зательно сыграю милиционера, если сыграл маленького человека, следом будет и великий поэт. Все время удивлять хочу, критиков в ту­пик ставлю. Они только ярлычок со­берутся навесить — а я уже с другой стороны зашел, здравствуйте! Но разные энергии стараюсь не смеши­вать. Пока готовлю новую роль в те­атре, не буду брать ничего в кино. Сейчас уже могу себе такую роскошь позволить — отказаться. Роли влия­ют друг на друга, иногда косвенно, иногда — впрямую. Например, роль Иешуа заставила меня многое пе­ресмотреть в профессии. От многих ролей я отказался. В частности, до­говорился со своим театром снять с репертуара «Признания авантюриста Феликса Круля» — спектакль, кото­рый провоцирует в человеке черную энергию. Мне по душе светлые роли, пусть характер будет противоречив, но люди должны быть светлыми.

Мне позвонил продюсер Макси­мов и предложил роль Ираклия в фильме «Ирония судьбы. Продолже­ние». Для меня, как и для всякого советского гражданина, «Ирония судьбы» — это святое. Поэтому пер­вая реакция была отрицательной. А когда прочел сценарий, понял, что я играю совершенно нового персо­нажа, не связанного никак с леген­дарными рязановскими героями. Потом я понял задачу фильма — он же в результате объединил все по­коления: и стар, и млад — все по­шли в кинотеатры, это сейчас очень важно. А уж что касается рейтинга, то что бы там ни говорили, он действительно был грандиозный.

Получив предложение сыграть в «Адмирале», не могу сказать, что сильно обрадовался. Для меня всю жизнь Каппель и каппелевцы — это в первую очередь финальный эпизод фильма «Чапаев». Я знаю «Чапаева» наизусть, поэтому отношение к каппелевцам у меня было соответствую­щее. Но, прочитав сценарий, а потом книгу «Каппель и каппелевцы», я по­нял, что все, чему нас учили в детстве о Гражданской войне — вранье.

Лучше всего получается первый дубль. Второй, третий, четвертый — уже вариации. И, как ни странно, в монтаж чаще берут первый, потому что он был самый искренний, нео­жиданный, самый органичный. Не раз проверял.

Я мечтал о Хлестакове. О Гамлете тоже. А вместо принца датского сыг­рал много ролей, которые его чем-то напоминают. Есенин — это русский Гамлет. Моцарт в некоторых сценах — тоже Гамлет. Хлестакова не удалось сыграть, но судьба мне Чичикова по­дарила. И все, что я хотел сыграть в Хлестакове, я вложил в другую роль. А в спектакле «Александр Пушкин» есть момент, когда я, чтобы выиграть деньги проигравшемуся Нащокину, изображаю пьяного провинциала — тоже вариант Хлестакова. Сюжет «Ре­визора», как известно, подарил Гоголю Пушкин, так что тут все оправданно.

Вот обо мне говорят, что я много плачу в своих ролях. Но что же де­лать, если у меня роли такие? Я же не клоун, который нажал кнопочку — и слезы брызнули. Слезы — это ре­зультат сильных эмоций, которые проживает мой герой. Что же де­лать, если почти каждый мой герой страдает и почти в каждой роли я умираю? Как могу не разрывать се­бя до крови? Приходится на разрыв.

Большинство из тех режиссеров, с которыми я работал в кино, ве­ликими пресса не называет. Хотя на прессу ориентироваться сложно, потому что по мне — так они самые великие и замечательные. Очень хо­телось, чтобы у актера был свой ре­жиссер, который бы вел его дальше по жизни, в его ролях, подсказывал, заботился, чтоб он не повторялся. Так было бы легче. Пока такого ре­жиссера нет. Приходится выбирать самому. Хотя делать это с каждым разом все сложнее и сложнее.

Ну и пусть кусают. Раз кусают, значит, чего-то ты стоишь в этой жизни. Для художника гораздо страшнее, если его не замечают. Или хвалят. Заласка­ли, затерли — и все, пиши пропало.

«Ласкайте меня, камеры, ласкай­те» — если такой образ жизни нач­нешь вести, то это начало конца, по-моему. Артисту на ТВ нужно пореже светиться, и только по делу. Я, на­пример, принципиально не снима­юсь в рекламе. Вообще, если пред­начертано, что ты будешь забыт зри­телем, ничего с этим не поделаешь. Постоянно о себе напоминать «боль­шими стирками» — глупо и пошло.

По поклонам судить сложно. Люди дарят тебе цветы, но не всегда по глазам прочитаешь, что они думают о спектакле. Для этого и нужен сайт. Я на своем сайте могу прочитать разбор спектакля, который только что сыграл. Это жутко интересно. И мобилизует. Ты понимаешь, что расслабляться не имеешь права, что за тобой следят, что есть люди, кото­рые приходят на спектакль второй раз и третий. А есть те, кто ходит по сто раз. Иногда это напрягает, пото­му что видишь одни и те же глаза. Я даже прошу: «Не садитесь в пер­вый ряд!» — потому что ловлю себя на том, что в стремлении удивить знакомые глаза начинаю хулиганить, пытаюсь рассмешить, и я забываю о роли. Хотя, с другой стороны, это бу­дит фантазию, дает волю импрови­зации. Играть одинаково я не умею.

Издательство Амфора & Сеанс, Санкт-Петербург, 2009

К списку статей


=