Сергей Безруков в интервью Жанне Зарецкой

Театральный Петербург, 16.10.2008

Посмотреть сканы:  обложка, 1, 2, 3, 4, 5

Жанна Зарецкая — Расскажите, Сергей, за что вас так любят партнеры? Чего я про вас только ни наслушалась хорошего — причем и от женщин, и от мужчин. Лиза Боярская говорила, Ксения Раппопорт, Семен Стругачев.

Сергей Безруков — Самое приятное, когда лестные слова люди говорят за глаза. Но отве­тить на ваш вопрос сложно. Вот честно  — сложно. Одно могу сказать: человек, не знающий меня, может говорить обо мне все что угодно. В прессе такого о себе начитаешься! Поэтому я счастлив, когда, совершенно не сговариваясь, люди хорошее говорят. И особенно —  когда это говорят партнеры. Конечно, актер не за слова работает. Но когда сталкиваешься со злословием, возникает один вопрос: «За что?». Не люблю об этом говорить — такие разговоры показывают слабость. Я человек сильный — и физически, и уверенностью в том, что делаю. Это не про самоуверенность сказано, а про такое понятие, как «уверенная рука мастера». Когда режут скрипку, допустим, рука не должна дрогнуть. И если уж походить на мастера — а я к своим тридцати пяти годам стараюсь двигаться в эту сторону, — то нужно делать это уверенно, четко, профессионально. Полностью отдаваться роли — и большой, и маленькой.

Ж. З. — На Востоке говорят, что тигр с одинаковой силой бросается на кролика и на слона — это сила искренности. Похоже на вас?

С. Б. — Действительно, похоже. Люблю, когда на площадке царит атмосфера дружбы, полного взаимопонимания, когда все делают одно общее дело, и всегда забочусь о том, чтобы партнер выглядел в кадре мощно, убедительно. Бывает, что тяну на себя одеяло на сцене, но это не для того чтобы других партнеров оголить — просто иногда заносит в импровизации, в азарте. Знаете, иногда так бывает, что в бою человек идет вперед, оглянется — мама дорогая! — никого за ним нет, надо срочно возвращаться. Вот так и на сцене, когда чувствуешь, что ты один пришпорил, а никто не поддержал, одергиваешь себя: «Куды понесся-то? Давай возвращайся!». Либо когда чувствуешь, что в спектакле образовался некоторый «провис», сознательно берешь все на себя и вытягиваешь действие собственной энергией, темпераментом, голосом, отдавая последние силы. Потому что есть актерская совесть — то, чему учили мои мастера. Нельзя выходить на сцену, если ты собираешься играть вполноги. Уважай партнеров! Уважай зрителя! Либо уходи из профессии. Вот когда наша сборная проигрывала последний матч с испанцами, ясно ведь было, что бронза уже наша. И можно было, вроде бы, и не бегать: сесть на кромку поля и лузгать семечки. Но уж коли вышли — бегай из последних сил, даже если подохнешь к концу матча. Потому что есть честь спортсмена, есть болельщики, которые верят. Так же и с актерской профессией.

Ж. З. — Занимаясь этой профессией, все же никуда не уйти от такого искушения, как медные трубы. Как вы от него защищаетесь?

С. Б. — Опять спасибо родителям и учителям за воспитание. Конечно, приятно, когда хвалят. Но тут очень важно уметь смотреть на себя со стороны. У каждого артиста есть свои фанаты и поклонники. Самое главное — не считать себя пупом земли. Я даже вывел формулу звездной болезни. Это когда человек начинает считать, что светит ярче, чем звезды на небе. Если я выбираю какой-то проект, то, прежде всего, думаю о том, как предстать перед зрителем в таком образе, чтобы ему было интересно. Чтобы зритель мог открыть во мне как в актере что-то новое, и чтобы самому открыть в себе какую-то новую, любопытную тему. Вот сейчас снимался у режиссера Андрея Мармонтова на Свердловской киностудии в фильме по произведению Мамина-Сибиряка. Это классика, купцы. Там прииски, река, быт там особенный: самовар, чай в блюдечке, сахарочек… Я бороду себе отрастил, длинные волосы…

Ж. З. — Что за фильм? Полный метр?

С. Б. — Рабочее название фильма «Дикое счастье», а в прокате будет называться «Золото». Да, это полный метр, но малобюджетный. Будем стремиться обеспечить картине хороший прокат, потому что это настоящая русская драма. Жанра русской драмы у нас ни в театре, ни в кино практически нет. А это так интересно! Это то, что я видел на лучших премьерах Малого театра — тот сочный, колоритный стиль игры, которым отлично владеют Табаков Олег Павлович, Басилашвили Олег Валерианович…

Ж. З. — Сейчас на экраны выходит фильм «Адмиралъ» — там снова работает актерский треугольник «Безруков, Боярская, Хабенский». Вы сговорились теперь играть вместе?

С. Б. — Нет, это чистая ирония судьбы. Проект «Адмиралъ» существовал гораздо раньше, ему уже года три. И меня изначально в нем не было. Когда возник проект «Иронии судьбы-2» и Тимур Бекмамбетов искал актрису на роль Нади, Костя предложил попробовать Лизу. С Костей мы действительно давно работаем вместе. Он великолепно сыграл роль Льва Давидовича Троцкого в фильме «Есенин». Я, кстати, тогда поражен был Ксюшей Раппопорт, которая гениально сыграла в том же проекте Бениславскую. Никто не оценил! Увы. А фильм тот мне очень дорог, потому что мы зацепили серьезнейшие проблемы, беды России, ее национальное достоинство. Мы хотели показать историю гения, который формировался в определенной стране в конкретную эпоху и не был таким ангелом лелеобразным среди березок. Показать, как за его душу борются Бог и дьявол. Не знаю, что в этом фильме смущает? Количество женщин у главного героя? Так, слава богу, что не мужчин. Не нравятся тексты, которые произносит в кадре Троцкий? Но в реальности он говорил вещи гораздо более страшные, например, такую фразу: «Мы должны превратить Россию в пустыню, населенную белыми неграми, которым мы дадим такую тиранию, какая не снилась самым страшным деспотам Востока». Из истории слова не выкинешь. Это невежды от незнания начинают что-то выдумывать. А мы не выдумывали, мы играли про людей молодых, азартных, которые жили, как в последний день. Все время у них что-то происходило, что-то бурлило. Да, они могли драться всерьез, как Есенин с Пастернаком, но честность Бориса Пастернака в том, что он гадостей про Есенина не написал, ни одной, хотя и была к нему нелюбовь. А другие — даже те, кто называли себя друзьями, — написали. Сколько камней швырнули в огород Сергея Александровича, уничтожая его после смерти! А почитайте, для сравнения, что сказал Пастернак про Есенина — немного, чуть-чуть, про моцартовское начало в человеке.

Ж. З. — В «Адмирале» тоже присутствует русская национальная идея?

С. Б. — Да, так вот, я не договорил. Я попал в проект «Адмирал» только потому, что из-за травмы не смог сыграть другой актер. У меня небольшая роль. Генерал Каппель. Но для финальной части картины она сюжетополагающая, потому что Каппель идет на помощь Колчаку. Потомственный швед, который верой и правдой служил России, Владимир Оскарович Каппель. О нем есть книга замечательная: «Каппель и каппелевцы». Почитайте, если интересно. Есть свидетельство о том, как на какой-то бесшабашной офицерской вечеринке он вдруг встал и сказал: «Господа, сегодня мы украли у России один день». Что это? Пафос? Я думаю, что совесть, что ему действительно было стыдно за день, в который он ничего полезного не сделал для Родины. А был еще такой случай, что его пытались шантажом заставить сдаться, сказали: «Иначе мы расстреляем вашу жену». Знаете, что он ответил? «Расстреливайте, она так же, как и я, считает для себя наградой умереть за Россию». И ведь не расстреляли, не посмели, значит, поверили, что это не блеф, что он действительно с радостью умрет за Россию. Последние его слова: «Передайте войскам, что я любил Россию, любил их и своей смертью среди них доказал это». И армия его это знала. И армия его в это верила. А он даже в гробу ее не покинул.

Ж. З. — Погиб как?

С. Б. — Досадно. Опять-таки, заложник чести. Зимой зачерпнул воды в сапоги, никому об этом не сказал. В результате гангрена, ампутация конечностей, воспаление легких. Но армия продолжала идти вперед, за его гробом. И конечно, не существовало той психической атаки, которая показана в фильме «Чапаев», не встречался Каппель с Чапаевым — это снималось, чтобы Чапаева возвысить, сделать его героем мифа. А настоящая штыковая атака показана в фильме «Адмирал». Был момент, когда патроны у армии Каппеля закончились, по ней непрерывно стреляли с красной стороны, а надо было наступать. Тогда Каппель поднялся и сказал: «Господа офицеры, солдаты, братцы, патронов нам ждать неоткуда, да и черт с ними. С нами Бог! А с Богом мы врага всегда били и бить будем. Коли суждено умереть, почту за счастье». Он вышел на бруствер, оголил шашку: «Примкнуть штыки!» И все как один поднялись за ним и пошли. Стреляют. Люди вокруг падают. «Где музыканты?! Музыканты, я сказал!!!» И под «Прощание славянки»: раз-два, раз-два. Вот это —  реальная психическая атака. Могилу Каппеля долго не могли найти, вот только недавно нашли и перезахоронили его в Москве, в Донском монастыре. А  на Донском проезде, 5, в павильоне «Мосфильма» мы снимали смерть Каппеля. Когда я вдруг осознал, что буквально в пятидесяти метрах лежит Владимир Оскарович Капель, меня пот холодный прошиб. Конечно, этот человек заслуживает отдельного фильма. Не могу не рассказать еще один факт. Армия Каппеля должна была идти через один сибирский город, и дошла информация, что рабочие ее не пропустят. Тогда Каппель в сопровождении одного из офицеров пришел на завод, когда там был митинг. Вышел перед толпой и произнес: «Меня зовут генерал Каппель». И одним только ораторским искусством он убедил людей, что белая гвардия одной с ними веры, а большевики уничтожают веру Христову. В результате его вынесли на руках под овации. Армию пропустили. Этого эпизода нет в фильме, но весь фильм «Адмирал» — о тех самых русских людях, которые обладали честью, совестью, культурой, интеллигентностью, о том, как они любили Россию, как были преданы ей и друг другу. Это очень важный, полезный сейчас фильм, он о настоящих героях нации. Кинематограф наш долго метался, не мог найти то, что называется национальной идеей. А тут — пожалуйста, вот она. И в «Диком счастье» она есть. Когда Гордеюшка Брагин — добрый, чистый, искренний человек — вдруг становится способным за золото убить. Фактически он продает душу дьяволу за это золото. А в конце он встает на колени — и триста верст ползет до монастыря. В России любят людей, которые каются. Самого распоследнего разбойника народ простит, если тот бухнется на колени и каяться начнет.

Ж. З. — Да и Бог простит, наверное.

С. Б. — И Бог. Если искренне. Если триста верст на коленях до монастыря. Но как-то сегодня не встают, не кланяются. Большевики ведь так и не покаялись перед народом за все свои дела. А ведь сколько разрушили, начиная от элементарного. В борьбе с неграмотностью, например, уничтожили тот русский алфавит, в котором у каждой буквы был образ, связанный с духом… А нынешнее засилье рекламы всякого непо­требства — откуда оно? Гитлер в свое время сказал, что геноцид — это не обязательно газовые камеры. «Никакой гигиены, только водка и табак — и можно быстро уничтожить целую нацию», — это его слова, и это то, что происходит сейчас в России… Не хотелось бы  становиться таким назидательным рупором, не актерское это дело. Дело актера — играть. И наш способ воздействия на людей — те роли, которые мы выбираем, и наша совесть, которая всегда должна присутствовать. О том, что актер — адвокат своих ролей, еще Константин Сергеевич Станиславский сказал. Что дернуло великого мэтра, патриарха МХАТа, сэнсэя актерского мастерства употребить этот термин из области юриспруденции? Видимо, неспроста. Нельзя просто играть. Надо всегда отвечать на вопрос, что ты хочешь сказать, для чего на сцену вышел? Либо чтобы защитить героя, оправдать его, либо наоборот — приговорить, пригвоздить, наглядную публичную казнь ему устроить.

Ж. З. — Театральный проект в Петербурге «Сирано де Бержерак» как возник?

С. Б. — Я счастлив, что на меня вышла продюсерская компания «Арт-Питер» в лице продюсера, а также исполнителя роли де Гиша Сергея Кошонина и режиссера Александра Синотова. Они пришли в БДТ, где мы были с гастролями «Табакерки», и предложили мне роль Сирано де Бержерака. Я, конечно, сразу ойкнул в душе, потому что знаю, насколько это грандиозная пьеса и грандиозная роль, мечта для каждого здравомыслящего актера. Да, есть Хлестаков, Гамлет, а дальше на вырост — Ричард, король Лир. Но из роман­тического репертуара — Сирано. Нечасто судьба делает такие подарки. В этом году оказалось сто одиннадцать лет со дня первой постановки, мы попали в своеобразный юбилей. Да и Питер я очень люблю, и потому считаю символичным, что именно Питер мне такую роль предложил.

Ж. З. — Лизу Боярскую на роль Роксаны вы пригласили?

С. Б. — Нет, мы поначалу как раз отказались от этой кандидатуры, именно потому что боялись совпадений, не хотели их. Но потом все же решили, что в театре-то мы еще не встречались, а потом — здесь ведь совсем другие персонажи, чем в «Иронии судьбы». Да и поняли, что лучшей Роксаны для такого спектакля, который мы затеяли, не найти. Я очень рад, что Лиза согласилась — тоже ведь могла испугаться аналогий. Но их не возникает. А у Лизы очень хорошая школа. Хотя есть и неко­торая жесткость, которая свойственна школе Льва Додина и которая немножко уничтожает женственность. Роксана же — девушка, которая не просто нравится двум мужчинам, Сирано и Кристиану, ею очарован и де Гиш, и гвардейцы, которых она встречает в военном лагере. Все они готовы воскликнуть: «Вот это женщина!» При этом она должна нравиться всем мужчинам зрительного зала. И поскольку я еще и режиссер этого спектакля — есть режиссер-постановщик, а я просто режиссер, — я много работал и работаю с актерами. Я это дело люблю, потому что знаю профессию изнутри и знаю много манков, помогающих актеру. И очень рад, что молодые ребята прислушиваются, мы очень много импровизируем…

Ж. З. — Откуда у вас такие режиссерские навыки?

С. Б. — А вот не скажу. Секрет. А с Лизой мы работали как раз над тем, чтобы абсолютная женственность проявилась во всем, в том числе и в пластике. От природы у Лизы потрясающая пластика, руки удивительные, но это пришлось вытаскивать. На самом деле, Лиза — большая умница, она может быть и любящей, и смешной, и азартной, и острохарактерной, и изящной. И то, что она делает в «Адмирале», — это работа номер один. Думаю, что после этой роли только совсем слепой или нерадивый журналист бросит в Лизу камень. Хотя критика сейчас, к сожалению, совсем не та, что прежде. Раньше критики начинали разбирать произведение с того, что в нем хорошо, а потом уже переходили к недостаткам, к тому, что недоделано. А сейчас критик приходит в театр не на праздник, как другие зрители, а на работу. И настроен он соответствующим образом. Это основная ошибка критики. Может, критикам попробовать идти на праздник и относиться к создателям фильма или спектакля как к людям, которые хотели сделать этот праздник? И оценивать спектакль с той позиции, почему праздника вдруг недодали, что можно сделать, чтобы он все же состоялся? Тогда это будет совсем другой разговор. Вы, надеюсь, понимаете, что я говорю о празднике не в смысле шоу, а в смысле особенных переживаний, которые возвышают душу. Поэтому будущим зрителям фильма «Адмирал» я хочу сказать: «Что бы ни писали о Лизе, о Косте Хабенском — не обращайте внимания. Они – молодцы!

Ж. З. — Кристиана в «Сирано де Бержераке» кто играет?

С. Б. — Молодой совсем парень, Андрей Кравчук. Из Омска. Прелесть нашего спектакля в том, что все мы молоды. А, кроме того, в нашем решении этой истории очень много всего зашифровано, много маленьких сундучков, которые зрителю нужно открывать. Каждую сцену мы придумываем заново, не так, как ставили всегда. Так что наш «Сирано» — спектакль-шарада, при всем том, что он абсолютный праздник.

Ж. З. — Привести пример такой шарады можете?

С. Б. — Ну, например, после драки Сирано и де Вальвера последнего обычно уносят на носилках, а Сирано говорит, что у него легкая рана. Мы же задались вопросом, почему после этого легкого удара Вальвер вдруг перестал быть женихом Роксаны. Там, если помните, Роксана говорит Сирано, что Вальвера прочили ей в женихи, «пока игрою случая и вашего клинка все не расстроилось». Почему расстроилось-то? Да потому что Сирано его убил. Шутить с Сирано нельзя. А еще наш Сирано горяч, потому что молод. Эту роль обычно народным артистам отдавали, а Бержераку-то от силы лет двадцать пять. Они же с Роксаной помнят друг друга детьми, а Роксане не может быть больше двадцати трех, она девушка на выданье. Еще, кстати, довольно странно смотрится, когда у человека в сорок пять лет, каким частенько изображают Бержерака, нет других женщин, кроме единственной юношеской любви. А у нас на сцене — нормальное, здоровое чувство. Мне говорят, что иногда  в спектакле я декламирую голосом Высоцкого. Но это – не специально, читаю стихи, и все. И получается так, совершенно неожиданно. Известно, что Владимир Семенович мечтал сыграть Сирано. И когда Рязанов думал снимать фильм по Ростану, Высоцкий приходил на пробы. Осталась даже фотография: Высоцкий с носом. Рязанову тогда сказали: «Берите любого народного артиста, и деньги будут». Эльдар Александрович  хотел снять в этой роли Евтушенко, но этого ему, конечно, не позволили. Как же? Опальный поэт! Идея Рязанова была еще и в том, что он хотел снять именно поэта. Высоцкий это знал и принес ему какие-то кассеты со своими песнями. И Рязанов уже после смерти Высоцкого сокрушался, что не распознал в том Володе Высоцком настоящего, большого поэта, колоссальную личность. «Лучшего Сирано, — говорил после Рязанов, — мне было бы не найти». Так что я в этом спектакле действительно признаюсь в любви Владимиру Семеновичу Высоцкому.

Ж. З. — Что же у вас будет за нос?

С. Б. — Не утрированный. Реальный. Перебитый нос, изрезанный, крупный, но реальный.

Ж. З. — В общем и целом ваш «Сирано», если разговор о нем подытожить, на антрепризный спектакль похож не будет?

С. Б. — По организации это, конечно, антреприза, но мне хотелось бы объяснить будущим зрителям, что это не случайное собрание артистов, что мы подошли к проекту очень серьезно. Мы все, хоть у нас и разные школы, играем в один футбол. В один «Зенит». Кстати, большинство репетиций как раз проходило в Петербурге во время зенитовского триумфа, и я часто подогревал азарт артистов тем, что говорил: «Ребята, мы сейчас на сцене — тот же „Зенит“, мы должны играть в одну игру, мы должны забивать».

Ж. З. — Расскажите, почему вы согласились сниматься в «Иронии судьбы-2». Чем вас увлек Бекмамбетов? Ведь идея снять это продолжение, мягко говоря, сомнительная.

С. Б. — Знаете, я согласился только потому, что мой герой никому там не является ни сыном, ни родственником. Потому что заранее знал, что буду играть совершенно нового персонажа, который только номинально числится похожим на героя Яковлева. Я придумал, что мой герой будет из Владивостока.

Ж. З. — Почему именно оттуда?

С. Б. — У меня там есть хорошие друзья, это им подарок, во-первых. А во-вторых, мне показалось, что человек, который, как мой Ираклий, очень стремительно живет, он немного живет в будущем. Вот сейчас у нас пять часов вечера, а моя супруга находится во Владике на закрытии кинофестиваля, и у нее уже глубокая ночь, скоро светать начнет. А когда у нее будет утро, я еще тут, в Питере, буду доигрывать спектакль «Амадей». Это немного похоже на машину времени. Я, Ираклий, на семь часов опережаю эту историю, поэтому везде успеваю. Я вижу, что вы, остальные, еще немного живете прошлым, находитесь в истории той, первой «Иронии судьбы». Я все это прекрасно понимаю,  пытаюсь к вам войти, в эту вашу прошлую жизнь, но мне не дают. Хочу быть с вами вместе, но я — третий лишний. Меня здесь не понимают, не принимают — и я улетаю туда, где живут такие же ираклии, как я. Этот герой вызывает симпатию у зрителя, потому что он искренне бился за участие, а его забыли, перечеркнули, и ему пришлось вернуться. Но парадокс заключается в том, что возвращаются обычно к прошлому, а мой Ираклий едет назад, в будущее…

К списку интервью


=