Милые души

Родион Чемонин, Агентство Национальных Новостей, 6.04.2006

В театре Табакова — громкая премьера. На большой сцене МХТ ставят «Мертвые души» под названием «Похождение» в постановке Миндаугаса Карбаускиса.

Пока публика радостно расхватывала желтую прессу, обсасывающую подробности переезда Марины Зудиной в роддом, сам виновник был занят делом: репетировал Плюшкина. В спектакле с труднозапоминаемым названием «Похождение, составленное по поэме Николая Васильевича Гоголя „Мертвые души“» в постановке режиссера Миндаугаса Карбаускиса.

Перед премьерой в театре Табакова гуляло какое-то паническое настроение. Состав меняли несколько раз, текст перекраивали, резали и опять возвращались к первому варианту. Страничку спектакля с официального сайта театра убили, чтобы не дай бог кто-нибудь прочитал бы лишнее. Разместили в журналах о досуге Москвы в целях промоушна информационный макет, который и рекламным-то модулем назвать было невозможно. И вот спектакль «Похождение» вышел в свет, и что, зачем волновались?

Пора сочетание «Спектакль Миндаугаса Карбаускиса» сделать брендом, торговой маркой. Пройдя всего за несколько лет путь от «подающий надежды» через «модный» до «знаменитый» литовский режиссер каждой своей работой укрепляет свой стиль, позволяя даже самоцитаты (или повторы, на которые в последнее все чаще указывают недоброжелатели, число коих невероятно мало). С этой точки зрения все более чем ожидаемо. Обязательно будут мертвецы, покойники и смерти если не на сцене, так в названии. И это определенно будет смешным, за исключением очень редких случаев. Прозаические произведения, совершенно естественно живущие на театральных подмостках, — это тоже характерный и вызывающий восхищение признак работ Миндаугаса. И, конечно, запредельное количество на квадратный метр сцены изощренных трюков и гэгов или, говоря академически, «творческих находок». Карбаускис способен придать неожиданный смысл любому артефакту. Ружье, висящее на стене, стрелять не будет, у Миндаугаса оно подпрыгнет, сделает сальто-мортале и взорвется ослепительно радостным салютом.

То же самое и с «Мертвыми душами», которые «Похождение». Ничего нового, но никто откровений и не ждал. Если говорить о трюках — то здесь все по-хорошему традиционно (с обязательной пометкой: «традиционно для спектаклей Карбаускиса»). Все не то, чем оно кажется. Если клубок ниток — то он может стать хоть блесной для рыболовства, хоть мешком с деньгами. Если стол — то это чуть ли не черный ящик со спрятанной внутри всякой всячиной. Театральная афиша — и та превращается в грамоту, реестр с мертвыми душами, читай, актерами. Самый главный и дорогой кунштюк появляется аккурат в середине, являясь сразу и кульминацией, но про него лучше заранее не писать, чтобы не раскрывать тайну; все равно не мы — так другие обязательно напишут.

Карбаускис снова переделывает прозу так, как считает нужным. Или, если хотите, удобным. Разбирается с Гоголем покруче Булгакова («Тьфу, чорт, опять об Гоголя!» — это его вторая постановка по прозе Николая Васильевича). Он убирает все, по его мнению ненужное, оставляет от классики ошметки, похожие на остатки штукатурки, коими украшено сценическое пространство. Перемешав всю исходную литературу (еще вот-вот, и Белинский бы под разнос пошел), получив от неё в наследство название с длинной припиской, убрав все навязшие «извольте вы проходить» и «фемистоклюсов с алкидами», Карбаускис создает в очередной раз свое произведение, ставит над ним свой Trade Mark. Вместо вбитого в школьные годы чудесные постулата, что «Мертвые души» — это «дороги», «птица-тройка» да Чичиков-сволочь продажная, у Миндаугаса получилось, что «Похождение» — это история про хитрого целеустремленного простачка, зарабатывающего ни на чем, который поднимается вверх по вечно торгующимся даже не из-за душ, а просто из-за воздуха русским людям, готовых за копейку всю эту птицу-тройку и продать не глядя.

И люди-то эти — совсем не такие, как часто преподносят, это не карикатуры и не гадкие скользкие черви. Наоборот, один другого милее, не души, а настоящие душки. Никаких гусарств Ноздрева, покрытых плесенью Коробочек и маниловщин до тошноты. А что, вы пришли посмотреть, как Олег Павлович Табаков (Плюшкин) в тысячный раз сыграет сценку из жизни барствующих особ, рассуждающих о лености слуг и мужиков? Пожалуйста, любуйтесь, но это будет одним из немногих заранее предсказуемых моментов.

Хитрый и пытливый прибалтиец докапывается до характеров со свойственной ему дотошностью по отношению к литературе. И, опять же, традиционно актеров выбирает, как Петр место для Петербурга. Почему этот, а не тот? По кочану. Время проходит, видишь и правда: лучшей кандидатуры не найти (вспомним культурный шок от Дмитрия Назарова в «Дяде Вани», когда только немногие отмечали его сходство со Станиславским; а сейчас другого Астрова-то и не придумаешь). В последнее время Карбаускис вообще перестал выпускать на сцену собственно актеров. На сцену выходит громадного роста человек. Кто таков? Что за актер? Почему не знаем? Потому что и не актер это вовсе, а сотрудник театра, что-то из художественно-постановочной части. Какие тут шутки? Остальные же классические гоголевские персонажи так просто заставляют воткнуться глазами в программку: «Это Собакевич?!!» И все равно глаза верить не будут, пока эпизод не закончится. Да, Собакевич, действительно так. Впрочем, подробно о характерах говорить рано: ходят слухи, что расстановка еще может меняться в зависимости от первых показов.

А что же Чичиков? Главная душка, милейший человек. Из учебников по театроведению общеизвестно правило: выведи на сцену ребенка или животное, и что бы ни происходило, зритель будет смотреть только на них. Режиссер правило пользует по полной программе. Появившись в качестве дитяти, Чичиков доходит до животного, в самом что ни на есть буквальном смысле. В своем похождении он смотрит на все с каким-то детским и наивным взглядом на мир, проворачивая детскую по нынешним меркам аферу, и Бога-то не боясь. Хотя, что там Бог: руки-то все равно грязные, креститься нечем.

Как первоапрельский розыгрыш, сначала выглядела новость о том, что коллежского советника Чичикова будет играть Сергей Безруков. Но то ли все забыли, то ли не хотят помнить о том, что роли мошенников, плутов и попросту подлецов ему удаются великолепно. Прибавьте к этому умение Сергея меняться на глазах у зрителя с удивительной стремительностью, доводящей до комичности, и все — Чичиков готов: славный, смешной, наивный, подловатый человек. Сам Безруков не скрывает, что когда постановка «наиграется» будет еще смешнее и динамичнее. Охотно верим, потому что уже сейчас это достаточно живое действие, вызывающее и смех, и овации в самых неожиданных, казалось бы, местах. В общем, типичный Карбаускис в хорошей форме.

Название «Похождение» отсылает к другому road-movie (но применительно к театру) от Миндаугаса — «Когда я умирала». Герой Безрукова в течение действия неторопливо приближается к заднику, начиная путь с просцениума, заполненного липкой чавкающей грязью. Метафора не сказать чтобы оригинальная, но яркая, зритель радуется. Он идет, раздвигая слабо отличающиеся друг от друга ветхие стеночки с осыпавшейся штукатуркой (непритязательная, но емкая сценография Сергея Бархина), которые ведут Чичикова все глубже и глубже. Хочется сказать «в ад», но тогда ад по Миндаугасу — это скука и вечный сон. Серость, обветшание и сонливость буквально засасывают его, и вот он уже спит, достигши цели, никуда не стремясь, ничего не желая. Спит со всеми прочими, будто герои немой сцены из другого произведения Гоголя устали стоять и упали. И снится всем, что вот он, Чичиков, снова милый маленький мальчик, снова хочет начать свое похождение, да не идет, ибо тоже укладывается рядом с ними.

К списку статей


=