Вот такой квадратный арбуз

Ольга Галахова, Дом Актера, № 6, 23.05.2006


«Похождение» в Театре п/р Табакова

Прихотливы суждения нашей критики. Всего несколько положительных высказываний о спектакле «Похождение» Миндаугаса Карбаускиса, поставленном «Табакеркой» в МХТ, тонут в дружной хуле по поводу этой работы. Снова сработал эффект стаи. Почему Серебренникову можно превратить текст «Леса» Островского в капустник, а Карбаускису, читающему «Мертвые души» как веселый гротеск, нельзя? Почему Олегу Табакову, играющему Плюшкина, можно комиковать, а Сергею Безрукову та же самая эксцентрика вменяется в вину? Какое читателю дело до того, что критик Х любит творчество Безрукова меньше, чем лекции Владимира Набокова? А вот критик Y и вовсе объявляет актера «мертвой душой»! Интересно было бы посмотреть на реакцию критика Y, если бы актер дозволил себе высказаться в том же духе и, к примеру, сказал бы где-нибудь в эфире «Ночного полета»: «Понимаю, вам, господа, надо любой ценой удержаться на работе, вот вы мне и плюете на фрак».
Не привыкать, когда лакейская психология рядится в тоги независимых и смелых героев. Это психология театральных вешалок.
Литовский режиссер Карбаускис с российскими университетами, пройденными у Петра Фоменко, и временной московской пропиской, обещающей стать постоянной у Табакова, хотел, приближаясь к Гоголю, избежать пафоса «поэмы» — с одной стороны, и комизма в духе стандартной карикатуры — с другой. Оттого в ролях помещиков он не без умысла перетасовал именитых «отцов», если не сказать «дедов». Олега Табакова (Плюшкин) и Бориса Плотникова (Собакевич), и «детей», чтобы не сказать «внуков» — Алексея Усольцева (Манилов) и Дмитрия Куличкова (Ноздрев). Актеры, играющие помещиков «Мертвых душ», молодые и пожилые, окопались у режиссера в немытой России без поправки на возраст и титулы. Эта установка на «разновеликость» принципиальна. Карбаускис, кажется, больше всего боится, что омертвевшая традиция в чтении театром Гоголя начнет управлять новым спектаклем, и боится правильно. За кулисами выстроятся в ряд типажи с накладными животами у Собакевича, усами у Ноздрева, старческим горбиком у Плюшкина, чтобы выйти на сцену в «своем эпизоде».
Впрочем, Карбаускис не разрушает структуру гоголевского повествования. Чичиков Безрукова путешествует по имениям помещиков, делает остановки в надежде скупить мертвые души и стать херсонским помещиком. Однако ревизию театральной традиции Карбаускис совершает на другой территории: он разрушает зрительское представление о типажах, устойчиво живущее в нашей памяти. Не случайно он держал в секрете распределение ролей, поскольку не хотел обнаруживать заранее свою «революционность».
Другой вопрос, насколько реализовалось это намерение.
Не уверена, что Олег Табаков должен был играть Плюшкина, но Борис Плотников, сыгравший Собакевича, что называется, оправдал доверие, как и молодой Дмитрий Куличков в роли Ноздрева, как Ольга Барнет в роли Дамы. Без блеска, но аккуратно сыграл Алексей Усольцев Манилова. Не так уж и мало для спектакля, который задуман в стенах Художественного, которые еще помнят постановку К. С. Станиславского и В. Г. Сахновского.
Кстати, в рецензиях досталось не только Карбаускису, но заодно и Станиславскому, что мол у него-то как раз и был неудачный спектакль. Бедный Константин Сергеевич! Как бы ему досталось от современной критики, даже трудно представить. Между тем, его «мертвые души» шли в репертуаре более двадцати лет. Ничего себе неудача! Моя американская подруга, в прошлом бродвейская актриса, видела этот спектакль в конце 40-х и до сих пор бережно хранит программку, старательно выговаривая на американский лад трудные русские фамилии актеров. Дочь военного атташе в СССР в 40-е, она за свою жизнь повидала немало, но сих пор тот спектакль — одно из ее потрясений.
И все-таки, чем черт не шутит. Может быть, неправда об этом спектакле написана и отечественным театроведением? Звоню Кире Николаевне Головко, игравшей в те годы губернаторскую дочку после Вероники Полонской, и осторожно уточняю: мол, извините, а успех-то был? Кира Николаевна отвечает, что конечно, в период расцвета жизни спектакля был. Потом, когда страна голодала, зритель шел плохо, но у театралов постановка все равно пользовалась неизменным успехом. «А вы любили этот спекталь?» — продолжаю я наивно любопытствовать. «Как же не любить? Какие актеры играли! Хмелев, Грибов, Станицын. Именно на этом спектакле Станицын сообщил мне на сцене, ведя меня в вальсе, о смерти Хмелева. „Коля перестал дышать“, — шепнул мне Виктор Яковлевич».
Вот и Михаил Булгаков, присутствовавший на репетициях, после одной из них пишет восхищенное письмо Станиславскому, называя то, чему стал свидетелем, «театральным волшебством». Булгаков, у которого, по его словам, выпили во МХАТе три литра крови.
Смею предположить, что и сам Олег Павлович помнит этот спектакль и вряд ли безапелляционно назовет его неудачей.
Карбаускиса не стоит заслонять якобы неудачей Станиславского. И потому, что неудачи не было ни тогда, ни сейчас. И потому, что подобного рода аргументы уплощают как историю театра, так и его настоящее. Станиславский не хотел «немецкого Гоголя», его полемические стрелы целили явно в Мейерхольда. Он ставил спектакль о русских грехах, о русском человеке, на чем и настаивал в полемике с Дмитриевым и Булгаковым. Был у него и собственно театральный посыл — совершенствование системы, шлифовка актерского мастерства труппы.
Карбаускис ставит спектакль в определенном общественном и театральном контексте. Театр для него не кафедра, с которой можно натворить много добра. За этим пожалуйте в Театр им. Маяковского, где испуганных пенсионерок на ярусах через головы партера призывают покаяться в социальных грехах и начать сообща обустраивать Россию.
Литовский режиссер читает «Мертвые души», держа в памяти «Ревизора». А чем, собственно, не хлестаковская мечта — стать херсонским помещиком? Это тот же арбуз за триста рублей. Карбаускис не рядится пророком. Он равнодушен к исправлению нравов искусством. Скорее, вписывает «Мертвые души» в традицию европейских жанров авантюрного романа и путевых заметок. «Похождение» — так обозначен спектакль, и путешественник здесь один — Павел Иванович Чичиков, он же беспечный авантюрист.
Сергей Безруков его играет мальчишкой, решившим разом стать богатым. Ходил Павлуша из гимназии домой, из дома в гимназию, месил чавкающую грязь в валенках с калошами, но пришла пора — повзрослеть. Такой комсомольский мальчик, скупающий ваучеры у населения в глубинке, чтобы открыть собственный винокуренный заводик. Безруков играет, смею сказать, виртуозно, смешно, остроумно. За этой ролью видна огромная работа, хотя внешне актер добивается эффекта шалопайской легкости. Он протанцовывает свою роль. Перед нами этакая «муха с подрезанными крыльями». Этот Чичиков, пожалуй, не делал карьеры на таможне, где и по сей день у нас порядочный беспорядок. Он, скорее, прошел школу мелкого чиновника в департаменте, где освоил хореографию ступать на цыпочках, вытягиваться в струнку — и когда величественно шествует мимо начальство, и когда оно равнодушно проезжает в экипаже. Держать спинку почтения. Пластике услужливости и аккуратности сообщена Безруковым еще и доля безмерного энтузиазма. Торгуясь за «мертвую душу», он входит в танцевальный раж, припрыгивает все выше и выше, и уже кресло не просто точка опоры, а хореографический станок, позволяющий совершить рискованное па в воздухе на приличной спортивной высоте. Комизм сцены усилен тем, что Собакевич сидит, как ему и полагается, монолитом, ни один мускул у него не дернется рядом с беспокойной пластикой его визитера. Чичиков буквально ходит головой, если не по потолку, то по стенам. Эти ртутные движения дополняются еще и наивным авантюризмом героя, его желанием выторговать души подешевле. В сделке он жаждет проявить артистизм якобы романтически вдохновенной натуры. Как будто речь идет не о торге умершими крестьянами, а о поэзии Пушкина или, на худой конец, о «Юрии Милославском» г-на Загоскина.
А как дает взяточку чиновнику Чичиков! Механизм отлажен, как швейцарские часы. Чичиков еще и хлопочет, чтобы сделать это красиво. На арене фокусник, да и только. В ход идут манипуляции колечком, накрытым платком. Клубы дыма от чубука Манилова — еще один повод для виртуозной игры Безрукова, который табачные круги превращает в загадочные объекты, миражи, НЛО. С ними забавляется, протыкает пустоту колец, удивленно наблюдает за тем, как истаивают в воздухе эти облака. Философ-натуралист — не меньше.
Трюки? Да. Но почему это не назвать приемами? Кстати, именно Гоголя не сыграть без трюков, как, впрочем, и любую комедию. Тогда встает вопрос, какой мыслью прием обеспечен, и, далее, как согласуется мысль и прием с автором? И у Карбаускиса, и у Безрукова их предпочтения мотивированы. Такой Чичиков — типаж сегодняшнего дня, причем не олигарх, ворочающий нефтедолларами, а «шестерка», маленькая сошка, мечтающая стать даже не олигархом, а бизнесменом средней руки. Маленький человек может быть как объектом сострадания, как Акакий Акакиевич, но может стать и объектом смеха.
У Гоголя в самом начале романа дана аттестация Чичикову, ставшая хрестоматийной. В город NN въехал господин, не толстый, не тонкий, т.е. обыкновенный. Его никто не замечает. Каков он, этот современный гоголевский человек? «Табакерка» дает свой ответ: вот он, мелкий предприниматель и столь же вертлявый авантюрист. Хотел бы разбежаться, да не может, поскольку вязнет в грязи. И как не было дорог в бытность Павлуши Чичикова, так нет их и теперь, когда Павлом Ивановичем овладела идея стать серьезным человеком и обогатиться.
В спектакле время остановилось, страна погружена в спячку, а если и просыпается, то ненадолго, только когда заезжий путешественник постучится в дверь или в форточку, хозяева встают, чтобы обратно погрузиться в сон. Таков финал спектакля, когда все герои дремлют, а их посыпает снег.
И нет птицы-тройки, зато стоят на сцене три что ни на есть настоящие живые лошади в стойле. Лошади тоже никуда не бегут. Зачем запрягать? Не для чего и некому. Русь здесь никуда не несется и не дает ответа. Она пока спит

К списку статей


=