Два Есенина на Тверской

Лариса Давтян, Новое время, 1997


На каждого Моцарта — свой Сальери.

Поставленный к 100-летию Сергея Есенина спектакль Театра им. М. Н. Ермоловой «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?..» (пьеса Нонны Голиковой, режиссер Фаина Веригина) одарил московскую публику незабываемым впечатлением от игры Сергея Безрукова в роли Есенина. Хотя вряд ли слово «игра» соответствует истинной сути обреченного пересечения этих двух Сергеев. Вернее было бы признать, что нам выпала удача лицезреть обыкновенное чудо природного таинства. (Вот уж благодатный случай для апологетов реинкарнации!) Несклонным же верить в чудо переселения душ, однако, здесь не откреститься от наличия чуда столь виртуозного актерского перевоплощения, которое непроизвольно отрицает возможность иного истолкования образа Сергея Есенина. Таковым действенным обаянием наделил его Безруков. И даже если бы в текст спектакля не вкралась расхожая фраза о том, что «у каждого Моцарта есть свой Сальери», то и без нее зрительское подсознание неминуемо подверглось бы моцартовскому «облучению».
Неслучайность соседства имен Есенина и Моцарта подтверждается и новым спектаклем в Зеркальном зале Театра им. К. С. Станиславского «Черный человек». Прочтение этой есенинской поэмы режиссер Виталий Ланской осуществил «в жанре театрального клипа». Не только «вмонтировав» в ее ткань другие поэтические тексты Есенина и отрывки из его писем, но и наметив литературный генезис «черного человека» от шекспировской Тени отца Гамлета, пушкинского Сальери, чеховского черного монаха, Ланской обнажил болезненность психики как критерий поэтического сознания. Сознания «единого прекрасного жрецов», говоря словами пушкинского Моцарта, или же «служителей высшему началу», к кому причисляет черный монах Коврина, внушая ему: «Друг мой, здоровы и нормальны только заурядные стадные люди». И этот же отклик в спектакле Ланского находит есенинский рефрен: «Друг мой, друг мой, Я очень и очень болен». Да и моцартовское «Но я нынче нездоров» в данном контексте обретает понимание хронического диагноза. А проживающий здесь судьбу Поэта артист Сергей Земцов (вновь тезка) предстает то Ковриным, то Моцартом, то Гамлетом. Но при всем, казалось бы, многоличии ему удается создать цельный есенинский образ даже не заботясь о портретном сходстве и не преследуя цель воспроизвести мелодику собственно авторского чтения стихов (чем отличается Есенин С. Безрукова). Цельность же этого образа — в его стремлении преодолеть внутреннюю раздвоенность, а порой и «растроенность» от терзающих преследований черного человека (Владимир Сажин), облик которого в спектакле вызывающе облачен в белые одежды.

P. S. Когда статья готовилась к печати, пришла горькая весть о кончине Виталия Викторовича Ланскогo, не дожившего меньше двух месяцев до своего 70-летия. Внезапная смерть застигла режиссера в разгар работы над двумя новыми постановками. По мистической иронии, «Черный человек» стал последним его спектаклем. Неужто и впрямь эта тема не проходит художнику»даром»?..

К списку статей


=